В Вашингтон я летел сломленным и, пожалуй, еще никогда не был так близок к самоубийству. Представил, как суну голову в духовку, но поскольку мать давно сменила газовую плиту на электрическую, понимал, что в лучшем случае запеку себя заживо. Представил, как пущу в дело отцовский пистолет, но годы чтения научили меня, что в человеке слишком много мест, куда кусок металла может угодить без фатальных последствий – и что тогда? Останусь там же, где и сейчас. Вдобавок возник страх, что, очнувшись после трехлетней комы, я обнаружу на запястье бирку с надписью “Стэгг Ли”. От этой мысли меня передернуло, а женщина, сидевшая рядом, решила, что я так реагирую на любезно предложенный ею мятный леденец.
– Можно просто вежливо отказаться, мейт[80], – сказала она. Видимо, была из Австралии.
Я извинился:
– Простите, просто задумался.
– Я тоже не люблю летать, – сказала она. – Что-то вид у вас невеселый.
Я кивнул. Разговаривать не хотелось, но один раз я уже проявил невежливость.
– Ох, невеселый. Уж не собираетесь ли сунуть голову в пасть крокодила?
– Надежный способ?
Она засмеялась. Сказала:
– Оттяпает подчистую. – Потом чуть отодвинулась, чтобы получше меня рассмотреть. – Не, мейт, вы норм.
– В каком смысле?
– В прямом: вы мне нравитесь. Но если решите себя прикончить, я буду говорить, что нравились. В прошедшем времени, понимаете?
– Понимаю.
– Вам бы в Австралию съездить, – сказала она. Она не была крупной женщиной, но звучала внушительно. – Есть у нас такие места в пустыне – по сравнению с ними даже ад покажется раем. Вернулись бы сюда и радовались каждому дождичку.
– Вы думаете?
– Отец мой любил повторять: “Когда тебе плохо, найди того, кому хуже, – и станет легче”.
– Просто поэт ваш отец.
– Вообще-то сволочью был порядочной. Зато я жизнь полюбила, пожив с ним рядом. Если понимаете, о чем я.
– Понимаю.
Она снова протянула мне мятный леденец, и на этот раз я взял его, развернул и положил в рот.
– Вообще-то ужасная гадость, – сказала она.
– А по-моему, ничего, – сказал я.
Телефонное общение с другими членами жюри удручало, раздражало и изнуряло. Все как один они были без ума от романа “Блять” Стэгга Ли.
“Лучший роман афроамериканского автора за многие годы”.
“Настоящая, жесткая, беспощадно правдивая проза”.
“Такая яркая, такая живая”.
“Энергия и дикость этого простого черного парня – как глоток свежего воздуха”.
“Думаю, ее будут изучать в школах, несмотря на мат. Такая в ней силища”.
“Важная книга”.
Хоть и был ты чернокожим,
Но сочтемся, подытожим:
Ты честней меня и лучше, Ганга Дин.[81]
В доме было холодно. Мать – без изменений. Жизнь – без изменений. У меня вышла новая книга, но, слава богу, никто не знал, что я ее автор. При этом продавалась она хорошо. Очень хорошо. Просто потрясающе. Я прочитал много книг, которые считал достойными, но мои коллеги по жюри и слышать о них не хотели. Короткий список состоял из пяти названий, но лишь потому, что таковы были правила.
Вот эти книги:
(1) “Традиции” Зины Лиснер
(2) “Монте-Кристо” Ж. Тонкина
(3) “Уйти с Луны” Хорхе Каррето
(4) “Счастье воина” Хуя Дуна
(5) “Блять” Стэгга Ли
Мы собирались еще раз обсудить финалистов и выбрать победителя в феврале – на последнем заседании непосредственно перед церемонией награждения в Нью-Йорке.
“Das Seitengewehr pflanzt auf!”[82]донеслось до меня. Я вздрогнул, но не проснулся – только понял, что сплю и что вижу сон. То, что за мной явились фашисты, само по себе было страшно, но по-настоящему пугало другое: зная, что сплю, я все равно не мог проснуться. Я прятался в густых зарослях кустарника на закате. Передо мной расстилалось пастбище, за ним стоял французский фермерский дом, а дальше – фруктовый сад. Немцы выходили из сада, следуя команде: штыки примкнуты, винтовки наперевес. Они подожгли дом и пошли через луг, тыкая штыками в стога сена. Из горящего дома выбежала женщина, споткнулась, заплакала. Лица женщины я не видел, только картину в ее руках. Картину видел прекрасно, несмотря на расстояние и сгущавшиеся сумерки. Это была “Звездная ночь”[83]. Солдаты вырвали у женщины полотно и пронзили его штыками. Я почувствовал резкую боль в животе, схватился за него, взглянул на свои руки и увидел кровь. Но продолжал твердить: “Это все сон. Сон”. За спинами солдат мужской хор пел “Песню Хорста Весселя”[84]. Потом “Звездная ночь” вспыхнула и запылала. Жар, которым меня обдало, был таким настоящим, что я вскрикнул. Солдаты услышали это, поняли, где я прячусь, и двинулись в мою сторону. Тут я обнаружил, что сижу в окопе с пулеметом пятидесятого калибра. Забыв о ранении, забыв про ожог, я начал стрелять и выкашивал солдат пачками. Они падали и катились по лугу, как консервные банки. Один солдат, несмотря на ранение, все же дополз до моего окопа, и в этот момент нацистский гимн сменился песней “Звезды падали на Алабаму”[85]. Солдат посмотрел на меня, на мою залитую кровью рубашку, и сказал: “Wie heißen Sie?”[86] И я не знал.
Я позвонил Биллу, но Билла не было дома. Его никогда не было ни дома, ни в офисе, нигде. Он ни разу не перезвонил, не оставил сообщения, не написал. Я подумал: может, он умер? Я подумал: какая разница?
В один из вторников, перед самым моим уходом, мне показалось, что мать словно вынырнула из забытья. Взглянула на меня из своей тьмы и сказала:
– Люди такие гордецы, Монкси. Тяжелее всего – сознавать, во что я превратилась. На пару секунд как будто что-то понимаю, а потом опять теряюсь. Хотелось бы сказать, что я все еще я – забилась в нору и выглядываю наружу, – но не уверена. В четверг у меня будет хороший день. Обязательно приезжай в четверг.
Когда я уходил, медсестра сказала, что мать навестили две ее подруги.
– Постояли в ногах кровати, а она все время смотрела мимо – в окно, – сказала медсестра. – Ну и ушли. Одна из них уже приходила раньше. Было то же самое.
– Мать знает, кто вы?
Медсестра кивнула.
– По большей части. Но это в порядке вещей. Я для нее никто. Мебель.
В четверг, словно помня про обещание, мать улыбнулась мне своей, такой знакомой улыбкой и попросила поставить музыку.
– Что-нибудь мелодичное, – сказала она. – Можно Равеля. – Она поводила руками в воздухе. – Под Равеля так чудесно танцуется. – Я поставил диск, и она закрыла глаза. – Иногда мне кажется, твоему отцу было со мной скучно. Думаю, я его раздражала. Он никогда мне об этом не говорил, не показывал ни лицом, ни голосом, но я догадывалась. По мелочам: по тому, как двигался, как перелистывал страницы. Я знаю, что он меня любил, иначе не стал бы так тщательно прятать свое раздражение. Нам бывало хорошо вместе, Монкси. Мы с твоим отцом прекрасно ладили, но все же временами я себя чувствовала такой… ничтожной. – Она вздохнула, не открывая глаз. – Однажды я спросила, не устал ли он от меня. Он покачал головой, улыбнулся и говорит: “С чего ты это взяла?” – Она глубоко вздохнула с грустной улыбкой. – Сколько раз себе обещала, что не стану старухой, пахнущей камфорным маслом. А ведь стала, да, Монкси?
– Я не чувствую никакого запаха, мама.
– Какой ты у меня славный. Совсем как твой отец.
– Мы столько всего себе обещаем в жизни, – сказал я.
– А ты что себе обещал?
Я посмотрел на ее спокойное лицо.
– Когда-то я дал себе слово не идти на компромиссы в искусстве.
Мать открыла глаза и сказала:
– Какое прекрасное обещание. Ты уверен, что от меня не пахнет камфорным маслом?
– Да, мама.
Глаза матери снова закрылись.
Я опять попытался дозвониться до Билла. Оставил сообщение. Без ответа.
Итак, мне удалось взять себя – писателя, – разобрать на части, пересобрать, а потом стереть в порошок, оставив после себя два творческих наследия, два тела, два образа, незаметно переходящих один в другой, но при этом разделенных высоким забором. Поймав свое отражение в зеркале, я вдруг понял, что мне больше нечего скрывать: то, чего обычно стыдишься, отсутствовало, и именно это заставило отвернуться. Каким-то образом я сам себе оттяпал
пипиську
стручок
хер
дрын
поршень
морковку
перец
жезл
член
писюн
елду
шланг
агрегат
огурец
штуковину
своего маленького друга
и теперь должен был за это расплачиваться. Спасение было в том, чтобы найти себя, но для этого (понимание пришло внезапно, как озарение) надо было окончательно себя потерять.
Еще один список ключевых слов (фраз):
отголоски
умершие
часы
гром
obstupefactus[87]
не глаза, а яйца-пашот
арабеска
кошмарь
и ты, Бруно?
особи
ночной
хам
C5 H14 N2
моральные скрепы
Лондонский мост падает
Может, у тебя это от жары?
танцующая кукла
линчевать
Хахал шалал хашбаз
Меня посетила страннейшая мысль. Я рассудил (нелепое слово, но, пожалуй, лучше не подберешь), что если побродить по улицам Вашингтона – скажем, в районе Четырнадцатой улицы и авеню Т, – то с большой вероятностью можно встретить человека, который и внешностью, и манерами был бы неотличим от Стэгга Ли, и тогда я смог бы его убить. Сперва, конечно, привел бы домой и накормил, а потом бы убил. Но как убить того, кто не существует? Вернее, существует – и это я сам? Я не просто сотворил гомункула; я сотворил его настолько качественно, что уже он сам, без моей помощи, явил на свет так называемое произведение искусства. Я чувствовал себя богом, созерцающим Гитлера или любого из множества террористов или конгрессменов. Я решил сделать все, чтобы “Блять” не была удостоена самой престижной книжной премии Америки. Чтобы спасти себя, свое авторское “я”, надо было с собой разделаться. Вогнать копье в глотку выдуманному мной монстру, заставить его замолчать, прикончить, затолкать поглубже в темную дыру и убедить всех вокруг, что его никогда не существовало.
Рождество и Новый год прошли так, как я всегда об этом мечтал – незаметно. К середине января “Блять” поднялась на первую строчку в списке бестселлеров по версии “Нью-Йорк Таймс”, и еще два книжных клуба назвали ее книгой месяца.
Я просиживал ночи напролет над заметками для настоящего романа, но это была скорее имитация деятельности.
В полубреду от бессонницы я вспомнил миф об Икаре и сказал себе: да, Икар, конечно, рухнул на землю, но Дедал-то, как ни крути, долетел. Я решил, что Зенон чересчур медленно добирается до сути, а в теории Фалеса слишком много воды. Еще я понял, что альтернативы безумию не существует, а если из фиолетового вычесть синий, получится не красный, а лишь то, что кажется красным.
“Нью-Йорк таймс” 17 января
Блять
Стэгг Ли
Издательство “Рэндом хаус”. 110 стр. $ 23.95
Уэйн Ваксен
Новый роман неизвестного автора по фамилии Ли наделал столько шума, что написать на него объективную рецензию крайне сложно. Но, собственно, в этом и дело. Роман настолько честный, оголенный, сырой, грубый, жесткий и грязный, настолько “настоящий”, что нелепо думать об объективности. Подходить к нему с такой меркой – все равно что сравнивать представления о медицине индейцев Амазонии с современной медико-биологической наукой. Роман живет по своим законам: это их, черная тема.
Жизнь Ван Го Дженкинса точнее назвать животным существованием – и оно хорошо нам знакомо. Наш юный герой растет без отца, живет по законам гетто и чурается образования и здравого смысла, как чумы. Для него это естественно, нормально. Он грубый, жесткий, потерянный, и он внушает нам страх – это очевидно. Но он такой настоящий, что его нельзя не жалеть. Это тот самый отморозок, которому Грязный Гарри[88] в конце фильма обязательно всадит пулю в лоб, и мы воскликнем: “Правильно, так ему и надо”, – а потом взгрустнем хотя бы потому, что стали такими черствыми.
Ван Го – отец “четвырёх” детей от четырех разных женщин. Он не платит алименты, нигде не работает и ни к чему не стремится – разве что стать матерым преступником. Его мать, которую он в первой сцене забивает ножом (впрочем, это оказывается сном), пристраивает его на работу в дом состоятельной чернокожей семьи. Красивая дочь хозяев обречена стать жертвой его преступных наклонностей.
Персонажи выписаны настолько ярко, что порой кажется, будто “Блять” – это не роман, а сводка из вечерних новостей. Гетто буквально оживает на его страницах, и за этот редкий шанс заглянуть в подноготную уличной жизни “на раёне” мы в неоплатном долгу перед автором. Роман написан блестяще, диалоги настолько правдивы, насколько вообще могут быть правдивыми диалоги – что называется, все “по чесноку”. “Блять” – непременно следует прочитать всем людям с ранимой душой, всем, кто хоть раз сталкивался на улице с подозрительным типом и задавался вопросом: “Да что ж это с ним?”
Считайте это насмешкой судьбы или удобным самооправданием, но от денег я не отказался.
Нью-Йорк. Обед для членов жюри состоялся в небольшом, но дорогом итальянском ресторане по соседству с гостиницей, где вечером должна была проходить церемония награждения. Я практически ни к чему не притронулся (уже несколько месяцев как не было аппетита), зато остальные были, похоже, особенно благодарны за возможность бесплатно поесть и выпить. Мы непринужденно болтали, и я понял, что все они прибыли на мероприятие в сопровождении жен, подруг и мужей, и на этом фоне я ощущал свое одиночество особенно остро.
Сначала я весьма терпеливо слушал, как мои коллеги выискивают недостатки у четырех финалистов – всех, кроме “Блять”. Потом совсем пал духом, поняв, что все эти жалкие аргументы преследуют одну-единственную цель: объявить этот омерзительнейший роман победителем. Когда очередь дошла до меня, я начал с того, что подчеркнул достоинства других книг, но вскоре перешел к резкой, прицельной критике их фаворита.
– Дело не в том, что это плохой роман, – сказал я, потягивая вино. Потом поставил бокал на стол. – Это вообще не роман. Это несостоявшееся зачатие, несформировавшийся плод, семя, брошенное в песок, кисть без пальцев, слово без гласных. Это расистская книга: оскорбительная, бездарная и бессмысленная.
Уилсон Харнет, Айлин Гувер, Томас Томад и Йон Пол Сигмарсен смотрели на меня и молчали.
– Это не искусство, – сказал я.
Айлин Гувер сказала:
– По-моему, как афроамериканец, вы должны радоваться, что такую престижную награду присуждают одному из ваших.
Я не знал, что сказать, поэтому сказал:
– Вы в своем уме?
– Давайте воздерживаться от оскорблений, – сказал Уилсон Харнет.
– Я думала, вас обрадует, что кому-то удалось так ярко рассказать о жизни вашего народа, – сказала Гувер.
– Герои этой книги так же похожи на мой народ, как Эббот и Костелло[89] на ваш, – сказал я и тут же подумал, что сравнение, возможно, не самое удачное.
– Я многое узнал из этой книги, – сказал Йон Пол Сигмарсен. – У меня довольно ограниченный опыт общения с людьми другой расы… с черными. Поэтому “Блять” стала для меня настоящим откровением.
– Я именно об этом и говорю, – сказал я. – Люди будут читать эту дрянь и думать, что так оно все и есть на самом деле.
Томас Томад рассмеялся.
– Это самый правдивый роман, который я когда-либо читал. Его мог написать только человек, отсидевший срок. Такое не подделаешь.
– Согласен, – сказал Харнет.
– О господи, – сказал я. Откинулся на спинку стула и уставился в окно, за которым был ясный день.
– Предлагаю голосовать, – сказал Сигмарсен.
– Поддерживаю, – отозвалась Гувер.
– Я не хочу голосовать, – сказал я.
– Боюсь, раз хотя бы двое поддерживают, придется голосовать, – сказал Харнет. – Кто за то, чтобы “Блять” стала лауреатом Книжной премии года, прошу поднять руку.
Разумеется, все четверо подняли.
– Похоже, у нас есть победитель.
– Вот она, демократия, – сказал я и попытался изобразить на лице то, что могло бы сойти за улыбку.
Они улыбнулись в ответ и заказали десерт.
У себя в номере я растянулся на кровати и стал думать, что делать дальше. Стэгг Ли получит Книжную премию, это неотвратимо. Я вспомнил, что побудило меня создать Стэгга, снова испытал злобу и раздражение на весь мир, и план действий постепенно сложился. Я оделся и, одеваясь, тихо напевал. Я не напевал уже очень давно; музыка ушла из моей жизни. Привычка напевать была у меня от матери. Язвительность – от сестры. Напускная заносчивость – от отца. И от брата у меня тоже что-нибудь было. Я знал, что вечером с меня сорвут маску.
тарский[90]: Мы ведь знакомы?
карнап[91]: Возможно.
Нас, членов жюри (не только по художественной прозе, но и по поэзии, нон-фикшн и детской литературе), посадили за столики с “важными” гостями. Это было кстати: своих “коллег” я уже видеть не мог. Я оказался в компании председателя совета директоров крупнейшей клинической больницы Бостона “Масс дженерал”, генерального директора “Дженерал миллс”, вице-президента “Дженерал моторс” и начальника отдела маркетинга из “Дженерал электрик”[92], – все с супругами.
Когда все представились, я сказал:
– Так вот где проходят выездные сессии дженералитета.
Шутку встретили смехом.
Я сидел между женой “Дженерал моторс” и мужем “Дженерал электрик”, и, к моему ужасу, оба пытались вести со мной светскую беседу. Кончилось тем, что “Дженерал миллс” посмотрел через стол и театральным шепотом произнес:
– Ну, нам-то вы можете по секрету сказать, кто получит главный приз?
– Я, – сказал я.
Снова взрыв хохота.
– Надеюсь, работа в жюри не очень утомительна, да?
– Всего каких-то четыреста книг прочесть, – сказал я.
– Уф. Да я за всю свою жизнь не прочел и половины от этого количества.
– Конечно, прочел, дорогой.
– Не уверен.
– Трудно было выбрать победителя?
– Вообще-то нет, – сказал я. – Уже, наверное, месяц, как все стало ясно.
– А я знаю, кого вы выбрали. – Я посмотрел на жену “Масс дженерал”. – Вы ведь мне скажете, права я или нет?
– Нет, не скажу, – сказал я. – Не имею права.
– Ох уж эта принципиальность художников.
Я усмехнулся, и все головы повернулись ко мне.
– Смешное слово “принципиальность”, – сказал я. – Щекотное.
Все закивали, будто говоря: “Писатель!” Потом беспокойно переглянулись, словно пытаясь найти какое-то иное объяснение моим словам, и успокоились, когда нашли: “черный писатель”. Но, возможно, мне это только почудилось от волнения.
Прошло награждение в других номинациях, зал аплодировал, но, как всегда, по-настоящему всех интересовал только главный приз. Уилсон Харнет поднялся из-за своего столика, вышел на трибуну и улыбнулся.
– Я знаю кое-что, чего вы не знаете, – сказал он.
Общий взрыв смеха.
Я оглядел зал и увидел Юла. Он тоже меня заметил и взглядом спросил, что происходит. Взглядом же я дал ему понять, чтоб не уходил.
– Перед нами стояла непосильная задача, – сказал Харнет. – Говорят, столько заявок на премию никогда не поступало. Охотно верю. Мы прочли больше пятисот романов и сборников рассказов.
Зал ахнул, как по команде, tutti[93].
– Но мы занимались любимым делом. Выбрать победителя было непросто. Надеюсь, вы одобрите наше решение. Все финалисты, безусловно, заслуживают самых высоких похвал. Каждая из этих книг по-своему замечательна. Увы, им противостояла настоящая глыба – одновременно чудовище и красавица, как любим говорить мы, писатели.
– Вы правда так любите говорить? – спросила жена “Дженерал миллс”.
– Очень.
Харнет засмеялся без всякого повода.
– Конечно, я мог бы и дальше томить вас ожиданием, но не буду и просто назову победителя. В этом году жюри Книжной премии посчитало лучшим произведением в прозе роман “Блять” Стэгга Ли.
Свист, одобрительные выкрики, аплодисменты. “Браво! Браво!”
– Надеюсь, мистер Ли сегодня здесь, среди нас, – сказал Харнет.
Я встал и начал пробираться к трибуне.
Но почему-то пол вдруг превратился в песок…[94]
Каждый шаг давался с трудом, голова кружилась так, будто меня накачали наркотиками. Вспыхивали фотовспышки, гудели голоса, и я не понимал, почему иду по песку – может быть, это сон? Справа были члены общества “Nouveau Roman”, рядом с ними Линда Мэллори и, кажется, библиотекарша из моей школы. Слева – отец, стоявший между двух женщин: в одной из них я узнал мать, а в другой угадал Фиону. За ними – брат, сестра и единокровная сестра. Были там и другие люди – лица вроде знакомые, но я их не узнавал. Все они теснились вокруг, подталкивали меня вперед. Вспышки ослепляли, и когда они гасли, зал на мгновение проваливался в темноту.
– А вот и один из моих коллег по жюри, – сказал Харнет. – Возможно, мистер Эллисон слышал что-то о том, где сейчас наш лауреат.
До трибуны оставалось еще ползала.
– Может, это их, черная тема, – сказал Харнет.
Смех.
Лица из моей жизни, из моего прошлого, из моего мира стали так же реальны, как нереальные лица Харнета и корпораций с их женами и мужьями. Все они обращались ко мне строками из моих любимых романов, но, когда я пытался повторить эти строки за ними, оказывалось, что не помню ни слова. Потом появился мальчик – возможно, я в детстве. Он поднес ко мне зеркало. В нем было лицо Стэгга Ли.
– Теперь ты свободен от иллюзий, – сказал Стэгг. – Каково это: быть свободным от своих иллюзий?[95]
– Я знаю эти строки, – произнес я вслух, понимая, что говорю в пустоту.
Когда я поднялся на трибуну, Харнет прикрыл рукой микрофон и спросил, что я творю.
– Ответ: “больно и пусто”[96], – сказал я.
– Вызовите скорую помощь, – сказал Харнет.
Я скользнул взглядом по лицам из своего настоящего и прошлого, но обратился прежде всего к матери.
– Как хороши, как свежи были розы, – сказал я.
Тут зал озарился нестерпимо ярким светом – это уже были не вспышки, а постоянное ровное свечение. Я посмотрел на телекамеры. Они были направлены на меня.
Посмотрел в зеркало, которое все еще держал мальчик. Он держал его у бедра, и я точно не знал, какое из моих лиц в нем отражается.
Я выбрал одну из камер и уставился прямо в нее. И сказал:
– О боги! Я в телебизоре.
hypotheses non fingo[97] с