Страшно, конечно, что, отрицая или отказываясь признавать свое участие в маргинализации “чернокожих” писателей, я оказался далеко по “другую сторону” той черты, которой, по сути, нет, – черты в лучшем случае воображаемой. Я не писал, чтобы оставить свидетельство или дать выход своему возмущению социальной несправедливостью (хотя всякая литература в каком-то смысле об этом); и я не опирался на так называемую семейную традицию устного повествования. Никогда никого не стремился освобождать и не пытался вслед за другими в очередной раз “правдиво изображать” подлинную жизнь моего народа. Да и не было у меня народа, жизнь которого я знал бы достаточно хорошо, чтобы ее “правдиво” изобразить. Возможно, будь я писателем сразу после периода Реконструкции[55], моей целью было бы улучшить участь моих угнетенных собратьев. Но какая ирония! Я стал жертвой расизма именно потому, что не разыгрывал расовую карту и сопротивлялся попыткам воспринимать мое творчество исключительно сквозь призму расовой идентичности. А мое материальное положение поправит книга, которую я ставлю в один ряд с произведениями откровенно расистскими. И вдобавок придется нацепить маску – стать тем, кого ожидают увидеть в качестве автора этой дряни. В образе пресловутого Стэгга Ли я уже говорил по телефону с редактором, а теперь предстояла встреча с Уайли Моргенстайном. Ничего, справлюсь. Даже интересно. И приятно было получить чек.

Узрите незримое![57]

* * *

Билл не ночевал дома и появился только утром. Все время улыбался, говорил быстро и сбивчиво. Я уже сложил в сумку несколько любимых маминых записей и собирался отвезти их ей вместе с CD-плеером. Мне показалось, что Билл ведет себя как человек, употреблявший наркотики, но какие именно, я не знал – никогда не умел определять это по поведению. Я спросил, в порядке ли он.

– Да. А что? – ответил он.

– Не знаю, – сказал я. – Просто ты какой-то… другой.

– Другой? В каком смысле?

– Неважно.

– Нет, объясни, что ты имеешь в виду. – Внезапность реплики лишь подчеркивала ее резкость.

– Ничего, – сказал я. – Просто подумал, что ты ведешь себя как человек, употребляющий наркотики.

– Да? Какие?

– Не знаю. Мне все равно.

– Это потому, что я тебе не помогаю, да?

– Нет.

– Злишься, что ночевать не пришел. Надо было позвонить?

– Все, я поехал к матери.

– Я ради этого прилетел. – Билл изо всех сил старался не вести себя как человек, употребляющий наркотики. – Но вижу, нужды во мне нет.

– Ты поймал меня на выходе. Я тебя ждал все утро. Только собрался выходить – ты появляешься. Если хочешь поехать к маме со мной, я подожду.

– Мне надо в душ. А где я провел ночь – мое дело.

– Окей, жду.

– Да, ладно, езжай. Она, наверное, уже волнуется, что тебя до сих пор нет.

Я следил за движением его губ и вдруг поймал себя на том, что слышу бессмысленный набор звуков. Билл говорил словно на другом языке. Этот язык подчинялся законам геометрии наречий и вопросов, которая была мне неведома. Я видел очертания смысла, слышал слова и догадывался об их значении, но суть сказанного от меня ускользала. Я кивнул.

– Чего киваешь? – сказал он.

Он издевался надо мной. Точно. Понял мою растерянность и ткнул меня в нее носом. Я снова кивнул.

– Ладно, иди уже, – сказал он. И добавил, когда я подошел к двери: – Зря я надеялся, что ты поймешь. Хотя, если честно, не очень-то и надеялся. Ты такой же, как отец. Всегда таким был и с годами все больше в него превращаешься.

Я кивнул.

– Давай. Езжай к матери без меня. Время умеет схлопывать цели, превращая их во все то, что центр нашего существа предпочел бы отвергнуть. И все же мой центр куда тверже твоей податливой середины. Я остаюсь верен себе, даже когда сбиваюсь с пути или наталкиваюсь на препятствие далеко за пределами шельфа моего пляжа.

На этот раз я не кивнул, а ушел.

* * *

Пока сидел в кабинете лечащего врача в ожидании отчета о том, как прошла первая ночь матери на новом месте, я успел изучить содержимое небольшой книжной полки позади письменного стола. Там были Джон Гришэм и Том Клэнси в твердых переплетах, Джон Макдональд в мягкой обложке и все в таком духе. Я ничего против этих книг не имел. Правда, ни одной не осилил до конца, но пролистывал без отвращения. Я не находил в них ни выдающихся художественных достоинств, ни иронии, ни языковой игры, ни новых идей. На мой вкус, написаны они были добротно, как хорошее техническое описание. А, ну вот она деталь “А”! Так почему же Хуанита Мэй Дженкинс вызвала рвотный рефлекс? Дело, очевидно, в том, что Том Клэнси не пытался продать мне свою книгу под расовым соусом. Экипаж его высокотехнологичной подлодки не является воплощением всех белых (допускаю, что метафора не из лучших). И издательство в своей рекламной кампании на это не напирает. Не понравились белые у Клэнси, всегда можно почитать про других.

Куда терь патопаиш?

В Мис’исиппи.

Чё так далеко?

Достал меня этот ваш Южный округ Чикаго.

Так ить в Мис’исиппи – свой Южный округ, тока южнее.

(Оба смеются.)

* * *

Врач был полным, нездорового вида, но одет – с иголочки. Начищенные до зеркального блеска броги; вязаная (несмотря на теплую погоду) безрукавка под пиджаком идеально сочеталась с костюмом. Он уселся за стол, и я решил, что этот толстяк похож на Тома Клэнси, хотя понятия не имел, как тот выглядит. Тут же представил, как врач пытается протиснуться в узкий люк подлодки.

– Сегодня у вашей матери, увы, не лучший день. Мы вынуждены были дать ей успокоительное. Сейчас у ее постели дежурит сестра. Честно говоря, даже не знаю, что сказать, мистер Эллисон. Иногда состояние больных меняется стремительно. Возможно, завтра ей будет лучше.

Тут этот толстяк превратился в мою сестру Лизу. Она откинулась на спинку стула, закурила воображаемую сигарету и обратилась ко мне по имени. Я понял, что имею дело с галлюцинацией, а раз понял – значит, не окончательно съехал с катушек. Однако тот факт, что зрительная галлюцинация последовала вскоре после слуховой в разговоре с братом, несколько настораживал.

– Ничего не поделать, Монк, – сказала Лиза. – Езжай домой. Обживайся. Утешайся тем, что мама не страдает. Для нее теперь каждый миг как с чистого листа. Думай об этом так. Знаешь шутку: что хорошо в болезни Альцгеймера? Постоянно знакомишься с новыми людьми. – Лиза засмеялась. – Так что занимайся своими делами. И не давай Биллу отравлять тебе жизнь. Он просто ищет свой путь. Родственников не выбирают. Что поделать: его трудно любить. Я вот никогда его особенно не любила.

– Откуда ты знаешь, что мать не страдает? – спросил я.

На столе перед толстяком стояла табличка с надписью “Доктор Х. Бледсоу”.

– Виноват? – сказал он.

– Простите, – сказал я. – Это я не вам.

– Вы хорошо себя чувствуете, мистер Эллисон?

– Да, вполне. Вот – здесь музыка, которую мама любит. – Я поставил на стол сумку с дисками и встал. – Как вы думаете: слушать знакомую музыку помогает?

– Сомневаюсь. Но – возможно.

* * *

Когда я вернулся, Билла дома не было. На столе в столовой лежала записка:

Наверху в кабинете ты найдешь другую записку, которая все объяснит.

Я поднялся в кабинет и нашел на столе конверт. Внутри была записка:

ХУЙСАСИ!

Билл

* * *

Не ты ли Райн удирающий?[58]

Уайли Моргенстайн прилетел в Вашингтон на встречу со Стэггом Ли. Стэгг слегка волновался перед ланчем и поэтому тщательно готовился. Стоял перед зеркалом в ванной и отрабатывал угрюмость, сводя брови к переносице. Сбрил усы, извинившись перед их законным владельцем. Примерил шляпу, но не выдержал и пары секунд – тут же снял.

– Кого ты пытаешься обмануть? – спросил он у зеркала.

Надеть ли туфли с круглыми носами? Кроссовки? Тюремные сланцы? В итоге он остановился на коричневых лоферах, брюках цвета хаки и белой рубашке в синюю полоску с воротником на пуговицах. Все это нашлось в гардеробе.

Встреча с Моргенстайном была назначена в ресторане на крыше гостиницы “Вашингтон”. Стэгг надел темные очки и отправился туда с опозданием.

С открытой террасы ресторана открывался вид на восточную лужайку Белого дома, но Моргенстайн предпочел сесть внутри, заняв кабинку в полутемном углу основного зала. Стэгга проводили к столу продюсера. Он и девушка, сидевшая рядом, поднялись ему навстречу. Мужчины пожали друг другу руки.

– Очень приятно, Стэгг, – сказал Моргенстайн. – Это Синтия – моя ассистентка.

– Какая честь – познакомиться с писателем такого калибра. – Синтия тоненько хихикнула.

– Прошу, присаживайтесь, присаживайтесь.

Стэгг сел и попытался разглядеть своего визави сквозь темные очки, да еще в полумраке. Моргенстайн оказался полнее, чем он представлял, и одет по-простому: футболка под пиджаком. А Синтия, конечно, такая же ассистентка, как Стэгг – реальное лицо. Грудь юной девы (без сомнения, искусственно увеличенная) была едва прикрыта узкой полоской ткани, державшейся на одном честном слове.

– Простите, что сидим в зале, а не на террасе. Но, блин, я толстый, без кондиционера никак, – засмеялся Моргенстайн.

А Стэгг не засмеялся.

– И совсем ты не толстый, Уайли, – сказала Синтия.

Моргенстайн проигнорировал реплику.

– В издательстве уверяли, что вы не явитесь. Спасибо, что пришли. Выпьете что-нибудь? – Он уже подзывал официанта. – Слушайте, мне чертовски понравился этот роман, убойная вещь. Хохотал до колик. Нет, он, грустный, конечно, не поймите превратно. И правдивый до чертиков. А диалоги какие! Бери как есть – и снимай. – Подошел официант. – Что будете? – спросил Моргенстайн Стэгга.

– Гибсон, – сказал Стэгг.

Угрюмость Стэгга, казалось, сбивала Моргенстайна, но он продолжил.

– Знаете, я бы заплатил за этот чертов роман, даже если бы вы отказались от встречи. Но решил вас выманить. Три ляма – убедительный аргумент, а?

– Безусловно, – сказал Стэгг.

Моргенстайн и девушка переглянулись.

– А знаете, я вас совсем иначе себе представлял.

– Да? Как, интересно?

– Не знаю… Пожестче, что ли. Поуличнее. Более…

– Черным?

– Ага, в точку! Хорошо, что вы это произнесли за меня. Я видел людей, про которых вы пишете, – настоящих, сочных, с характером. В колледже так писать не научат. – Он повернулся к Синтии. – Правда, детка?

Стэгг невозмутимо кивнул.

– Не стесняйтесь, гляньте меню, выберите, на что глаз ляжет, – сказал Моргенстайн. – Здесь нормально, да? Я чуть голову не сломал, выбирая место. Перечитал в самолете книгу и подумал: может, “Попайес”? – Моргенстайн засмеялся. Синтия обвила его руку пальцами и тоже засмеялась. – Нашли что-нибудь?

– Думаю, да.

Официант принес гибсон и застыл, готовясь принять заказ.

– Мне и даме по большому стейку средней прожарки и все, с чем они обычно идут. Только масло на картофель не лейте. К салату – соус “ранч”. Стэгг?

– Я начну с морковного супа с имбирем. Его ведь холодным подают, верно?

– Да, сэр.

– Не нашел этого в меню, но я бы хотел обычные феттучини с оливковым маслом и пармезаном.

– Конечно, сэр. – Официант повернулся к Моргенстайну. – Вино?

Моргенстайн посмотрел на Стэгга.

– Как хотите, – сказал Стэгг.

– Принесите нам красное, – сказал Моргенстайн.

Когда официант собрал меню и ушел, толстый продюсер повернулся к своей спутнице с озабоченным видом. Потом обратился к Стэггу:

– Нет, правда, вы совсем не такой, как я думал.

– Не повторяйтесь. Для чего вы меня позвали? – Жесткость подействовала. Стэгг уловил в глазах Моргенстайна легкий испуг.

– Да так… без особой причины.

Они помолчали. Синтия что-то шепнула Моргенстайну на ухо и снова хихикнула. Она поигрывала прядью своих светлых волос и смотрела на него, чуть склонив голову.

– Вы, значит, отсидели, – сказал Моргенстайн. – Меня тоже чуть было не упекли, но дядюшка Морт отмазал. Липовая статья, бред, нарушение правил межштатной торговли. А вас за что?

Стэгг оказался на распутье. Пока что ему не приходилось врать, разве что откликаться на чужое имя. Даже признаться, что он автор этой “убойной вещи” было по-своему честно.

– Сочли, что убил человека шилом швейцарского ножа.

Ввернуть “сочли” было тонким ходом, и Стэгг улыбнулся самому себе. Улыбка добавила убедительности выдуманному преступлению.

Моргенстайн сначала напрягся, но потом, кажется, выдохнул с облегчением.

– А я уж начал думать, что это все липа.

Он рассмеялся, и Синтия подхватила его смех, хотя теперь смотрела на Стэгга иначе. То как будто пряталась за толстой спиной продюсера, то подавалась вперед, кокетливо улыбаясь и не сводя глаз со своего отражения в темных очках Стэгга.

– Это не липа, – сказал Стэгг. – Вот Синтия знает, что не липа. Да, Синди?

Синтия поерзала.

– Ага, – нервно усмехнулся Моргенстайн.

Принесли салаты и суп Стэгга. Он съел пару ложек и отодвинул тарелку.

– Не нравится? – спросил Моргенстайн.

– Нравится, даже очень. Как раз то, что хотел. – Стэгг снова улыбнулся Синтии, потом повернулся к Моргенстайну. – Боюсь, мне пора. Надо навестить один оздоровительный центр.

– Общественные работы? Проходил, знаю. То еще удовольствие. Засранцы.

– Было очень приятно.

Стэгг протянул руку через стол, потряс толстую пятерню, кивнул Синтии.

– Слушайте, как мне вас найти в этом городе, дайте хоть телефон, – сказал Моргенстайн.

Секунды две Стэгг смотрел на него, потом холодно усмехнулся и пошел к выходу.

* * *

Узрите незримое!

* * *

В лифте Стэгг обнаружил, что, пока ехал вниз, он начал смотреть на мир другими глазами, и уже в лобби его встретил огромный плакат с пестрой надписью из разнокалиберных шрифтов, вопрошавшей:

А был ли Джулиан Шнабель[59]?

За этим плакатом на стенде стоял другой:

В чем суть авангарда?

А за ним третий:

Для одних граффити – каракули, а для других – оракулы

Стэгг растерялся, разозлился. На улице он сорвал с лица темные очки и исчез.

* * *

Днем похолодало, и стал накрапывать дождь. Я сидел у постели матери, наблюдая за входящими в здание людьми. Мать спала. Мы слушали симфонию Брамса, то ли вторую, то ли третью. Ей она всегда нравилась больше, чем мне.

* * *

В детстве я не раз благодарил родителей за то, что меня не растили католиком. Когда мне исполнилось тринадцать, они наконец ответили: “Мы не католики, милый”. “Милый” добавила мать.

– Я знаю, – сказал я. Остановился у двери и обернулся. – И благодарен за то, что вы не даете мне религиозного воспитания. Но за то, что не растите католиком, – отдельное спасибо.

– Мы знаем, – сказал отец.

– Почему ты нас за это благодаришь? – спросила мать, оторвавшись от книги.

– Le cœur a ses raisons que la raison ne connaît point[60], – сказал отец.

– Я знаю свои raisons[61], – сказал я.

– Молодец, – сказал отец.

– Vive le roi[62], – сказал я.

Отец засмеялся. Мать уже вернулась к книге.