– Вам письмо, мэм, – Росс передал ей конверт, едва она ступила на лестницу.

На конверте стояли знаки Банка Англии. Письмо отправили в десять утра. Адрес был написан дрожащей неверной рукой, как у пьяницы или человека, сражающегося со столь сильной болью или недугом, что ему едва удаётся выводить буквы.

Но сами буквы были выписаны в манере, свойственной шестнадцатому веку.

На вложенном банковском бланке оказался перечень имен, записанных теми же неровными буквами – Барджер, Скруби, Грейвс, Бэрроу, – с указанием денежных переводов, приобретённой недвижимости и счетов, открытых на новое имя.

С той же ясностью, которую она обретала, когда надевала очки, Лидия внезапно поняла.

Поняла, как Ноэля Редимеера вынудили сделать предложение Сиси Армистед. Поняла, почему Ноэль так легкомысленно отвернулся от друга, которого любил, и предпочёл ему девушку, которую едва знал. Поняла, почему Дамиану Загорцу не нужен был такой богатый покровитель, как Тит Армистед, и какую участь вампир готовил для Сиси.

Поняла всё.

И сердце у неё в груди превратилось в лёд.

21

«Ещё до того, как римляне пришли на север, в девственных лесах Германии и Галлии гнездились немёртвые. Нервии и атребаты поклонялись им как богам, у арвернов и убиев были особые жрецы, которые защищали от них людей, и ни один путешественник не отважился бы в одиночку вступить под покров леса после наступления темноты. Первым хозяином Парижа был некто Храмнезинд, который охотился на путешественников. Он создал Ригунту и Маргарету и поселил их в Париже, а также Годомара и Гримальда, оставшихся в лесах. Позже Гримальд стал предводителем разбойников на дороге между Парижем и Брюгге. После гибели Храмнезинда Маргарета стала хозяйкой Парижа и оставалась ею во дни великой осады, когда к городу подступили норманны, наследовал же ей Эгль…»

Правда или нет? Эшер перевернул страницу. Разве это важно?

«Кошачья кровь, соединённая с очищенной эссенцией чесночника и размятыми плодами кальмии, освободит ancelot (в средневековой латыни это слово значило «прислужник», вероятно, так автор назвал птенца) от воли его хозяина. Но долгий приём зелья приведёт к безумию».

К чему это предупреждение, если книга (или хотя бы отдельные рецепты в ней) была ловушкой? И как весь абзац согласуется с утверждением, что власть хозяина над птенцом является абсолютной, о чём говорится в другом месте той же книги? Или с рассказом о птенцах, которые неведомым образом воспротивились своим хозяевам и образовали собственные гнёзда? Рассказ этот повторялся в парижской и пражской редакциях.

В Европе 1360 года было не так уж много городов. Эшер осторожно поскрёб под фальшивыми бакенбардами, где кожа зудела от гримировального клея. В Париже тогда проживало где-то пятьдесят тысяч человек, в Лондоне – вполовину меньше. Хищнику (или небольшой стае хищников) намного проще спрятаться в таком городе, чем в сельской местности, где люди с самого рождения знают всех своих соседей.

В обоих текстах упоминались города, которые уже существовали к 1360 году. Там ничего не было сказано об Амстердаме или Санкт-Петербурге, время которых ещё не пришло.

В лавке на первом этаже послышались голоса. Женщина мягким контральто с певучим англо-индийским выговором спрашивала о переводе «Илиады» Джона Огилви 1656 года: «Поуп всегда остаётся Поупом, вы же понимаете, он вовсе не Гомер…».

Он всегда считал Артемуса Софистера этаким отшельником, который большую часть времени проводит в одиночестве среди потрёпанных магических книг. Но весь день до него то и дело доносился далёкий звон дверного колокольчика, за которым следовала просьба показать «Космографию» Мюнстера или ранние издания Донна.

Падавший на груды книг, тетрадей, грязных тарелок и мятых газет солнечный свет изменился – приближалось время отправляться в «Мешок гвоздей» на встречу с Лидией. Эшер быстро просмотрел свои записи. Лидия не колеблясь заплатила бы сто девяносто фунтов за пражское издание, если бы только Софистер взял на себя труд вернуть аванс по последнему известному адресу Загорца. Пожалуй, стоит разыскать и другие известные экземпляры.

Кто набирал шрифт? Кто выставлял абзацы? Он провёл кончиками пальцев по гравюрам Парижа, по предполагаемому портрету Владислава, хозяина Праги во времена Карла IV (хотя стиль гравюр указывал на то, что сделаны они не в четырнадцатом веке, а в конце семнадцатого, когда и была напечатана книга). Какой исходник у них был? Кто переводил текст? Едва ли испанский студент в 1370 году стал бы писать на латыни, испещрённой чешскими словами.

В парижском издании о происхождении вампиров рассказывалось совсем по-другому: якобы эти тёмные существа обитали в таинственных долинах земли Египетской, откуда во времена фараона Рамсеса они вышли вслед за Моисеем и евреями, а затем за различными завоевателями – ассирийцами, греками, римлянами…

Основанию и истории гнезда, которое существовало в Риме при цезарях, был посвящён длинный абзац, язык которого подозрительно напоминал «Последние дни Помпеи» Булвер-Литтона. И всё же… Тут и там в парижском издании ему попадались строки, написанные на латыни пятнадцатого века. В них говорилось о хозяевах Брюгге и Венеции:

«Чаще всего хозяева выбирают тех птенцов, у которых есть нечто нужное: владения, богатство либо умение, которые вампир желал бы употребить ради собственной защиты или же возвеличения. Но прежде всего он ищет тех, чьи сердца достаточно сильны, чтобы держаться за жизнь и в смерти, и чья воля скорее примет смерть невинных, чем расстанется с тем подобием жизни, которое им ещё осталось».

В более старой книге этого абзаца не было.

«Многие хозяева следуют обычаю держать своих птенцов (здесь автор употребил намного более старое латинское слово pullae, «цыплята») в неведении касательно всех тех способностей и навыков, которые со временем развиваются у немёртвых благодаря поглощению человеческих жизней; делается это для того, чтобы отпрыски не обрели силу и не восстали против создателей. Но если хозяин погибает – по воле случая или от рук разгневанных людей, – такие птенцы остаются невежественными и потому не могут передать никаких знаний собственным богомерзким порождениям.

И вот я, Иоханот из Вальядолида, грешник и раб, решил записать всё, что стало мне известно от хозяев немёртвых, дабы эти ужасные знания не сохранялись бы только среди древних разумов, лишённых души, но и попали бы в руки людей, которые отважатся на борьбу во имя Света, освещающего глубины Времени».

Эшер потрясённо перечитывал этот абзац, в котором ему встретилось первое и единственное упоминание автора в обоих текстах, оказавшееся к тому же речью самого испанца, когда из лавки до него донеслись громкие голоса.

Крик.

– Говорю вам, здесь никого нет…

Чёрт.

Эшер засунул обе книги в один из полудюжины вещевых мешков, разбросанных по комнате среди прочего хлама, накинул лямки на плечи, схватил свою старую трость и бросился к окну. Реши он подняться на чердак по лестнице, его услышали бы. Слева, в нескольких футах от окна, проходила водосточная труба (прежде чем войти в здание, Эшер всегда внимательно изучал возможные пути отхода), и он быстро вскарабкался по ней наверх. Пригнувшись, он пробежал по крышам двух домов в сторону Игл-стрит – туфли скользили по влажному мху и саже, – а затем спустился по ещё одной трубе во двор, заполненный мусором из лавки старьёвщика: разбитые ящики, ржавые велосипеды, латунные спинки кроватей – раздолье для бродячих кошек.

Проклиная себя за то, что оставил мотоцикл в гостинице союза воздержания, он перелез через забор и оказался в конюшнях. На Рэд-Лайон-сквер можно будет нанять кэб…

Из-за угла наперерез ему вышел мужчина. Эшер повернулся и увидел второго незнакомца позади себя, у узкой калитки, которая вела во двор Софистера.

– Мистер Армистед хочет вас видеть, – нечёткие гласные напомнили Эшеру о несчастном Уирте. Скорее всего, незнакомец был вооружён, но едва ли собирался стрелять посреди Лондона.

– Ваш приятель Уирт уже сообщил мне об этом, – ответил он резким и слегка сварливым тоном человека лет на двадцать старше его самого. Он едва заметно ссутулился, опираясь на трость, и теперь искоса поглядывал на мужчин сквозь фальшивые стёкла очков. – Я бы тоже хотел его увидеть, но без кучки бандитов рядом. Он здесь?

– Угу, в машине.

– Хорошо. Пусть едет к Линкольнс-Инн-Филдс и ждёт меня на северо-восточном углу парка. Там найдётся где присесть.

Мужчина слегка улыбнулся:

– У вас явно что-то на уме, папаша.

– Меня больше волнует, что у вас на уме, сынок. Или у вашего нанимателя, – он повернулся и нетвёрдой стариковской походкой направился в сторону Королевского суда.

Низкорослый головорез попытался остановить его, но его высокий напарник только рукой махнул:

– Иди, Дуги, расскажи боссу, куда мы направляемся, – он догнал Эшера на углу Игл-стрит и пошёл рядом. – Честное слово, босс всего лишь хочет поговорить с вами.

– Пфф. Ваш приятель так мне и сказал.

Эшер уронил трость, наклонился за ней (молодчик чуть отстал, словно ожидая подвоха) и достал из кармана пиджака перчатки, которые надел с показной суетливостью, будто для того, чтобы не запачкаться, а не потому, что его руки выглядели на двадцать лет моложе, чем ему можно было дать по лицу, волосам или голосу.

– Что случилось с Уиртом?

– Поскольку мне не нравится, когда мне угрожают, я скрылся от него в темноте. Когда я видел его в последний раз, он стоял посреди Эритских болот и проклинал Создателя и все творения его.

Судя по всему, он не слишком ошибся с характером Уирта, так как выражение подозрительности на лице его спутника сменилось раздражением:

– Сукин сын слишком долго гоняется за ребятами из профсоюзов, – пробурчал тот, пожимая плечами. – Привык проламывать черепушки, вот и думает, что со всеми можно так. Я ему сто раз говорил, что в Англии такое не прокатывает.

Он кивком головы указал на вещевой мешок:

– Те самые книжки, которые нужны боссу?

– Разве что ему понадобились «Энеида» в прозаическом изложении Донна и французский перевод «Светильника» Гонория Августодунского.

Эшер давно заметил, что чёткий, быстрый и подробный ответ люди зачастую принимают за правдивый. После общения с немецким Auswärtiges Amt^[36] и русским Третьим отделением врать американскому бандиту было всё равно что играть в прятки с младенцем. Мужчина рассмеялся:

– Чокнутый, как по мне… но он босс.

По дороге к Рэд-Лайон-сквер их обогнал большой закрытый «даймлер». На заднем сиденье едва виднелся чей-то силуэт. Автомобиль ждал их перед зданием судебной палаты Линкольнс-Инн, около него стоял высокий крупный некрасивый мужчина в костюме очевидно американского происхождения. Рядом переминались с ноги на ногу и дымили дешёвыми сигарами Дуги и ещё один тип.

Эшер оглядел их, не протягивая руки:

– Мистер Армистед? Мистер Уирт сказал, что вы хотите поговорить со мной.

– Вы знаете, что с ним случилось?

– Если в Библии есть хоть слово правды, то Господь поразил его молнией, но я могу заблуждаться.

Армистед оценивающе сощурил холодные карие глаза – маленькие, посаженные слишком близко к носу, сохранившему следы давнего перелома, – но судьба Блэки Уирта его явно не слишком интересовала.

– Давайте пройдёмся, мистер…

– Уилсон, – ответил Эшер. Он развернулся и направился к ближайшей тропинке.

Движение на Сёрл-стрит усилилось; занятия в судебных палатах закончились, и теперь адвокаты в мантиях, бурно жестикулируя, прогуливались по тропинкам под удлинившимися тенями деревьев. Армистед предложил Эшеру сигару (куда лучшего качества, чем у его подручных), а когда тот отказался, закурил её сам.

– Уирт сказал, почему я хочу с вами встретиться?

– По-моему, он считал, что я соглашусь помочь вам с поисками.

– И вы согласитесь?

– Нет, – сказал Эшер. – Вы ведёте себя как дурак.

– Потому, что верю в этих существ? Или потому, что хочу нанять одного из них?

Эшер остановился посреди посыпанной гравием тропинки и повернулся к Армистеду:

– Вы поэтому приехали в Европу? Чтобы найти вампира?

– Когда я сюда приехал, я в них не верил, – горнопромышленник выпустил изо рта облако дыма. – Хотя бабуля моей жены клялась, что во времена испанцев они жили в горах за Лимой. Но индейцы верят в лесных духов и считают, будто их ламы могут с ними разговаривать. В конце концов, сейчас двадцатый век, хотя тогда был девятнадцатый, конечно. Но после приезда в Европу я прочёл кое-что такое, что изменило мое мнение.

Холодные карие глаза по-прежнему цепко всматривались в его лицо, будто что-то искали. Эшер отметил, что Армистед не спросил его, откуда сам он знает то, что якобы знает.

– В Штатах вы никогда о них не слышали?

Армистед покачал головой:

– Тогда я их не искал. Но между нами большой океан. Даже самому быстрому лайнеру потребуется четыре дня, чтобы пересечь его. Много бегущей воды. Бегущая вода им не нравится, верно? Что-то мне не хочется вернуться домой и обнаружить, что все они обитают здесь.

– А мне что-то совсем не хочется, чтобы вы вернулись туда с новым работником и распространили проклятие на два континента, которые до сих пор оставались свободными от него.

– О, я этого не допущу. Никаких новых вампиров. Все, кто на меня работает, делают только то, что я скажу.

– И он вас послушается? – резко возразил Эшер. – А что именно вы ему скажете? «Убивай тех, на кого я укажу, и я скрою тебя от полиции?» Потому что если вы думаете, что полиция не обратит внимания на исчезновение всех глав профсоюзов, которые выступают против четырнадцатичасовых смен и мизерных зарплат, вы недооцениваете их не слишком-то выдающиеся умственные способности.

– Начнем с того, – ухмылка американца пугала сильнее, чем нахмуренные брови, – что недооценить так называемые умственные способности американского полицейского просто невозможно. А что касается всего остального… даже если они и догадаются, думаете, им будет до этого дело? Пока исчезновения нельзя будет увязать со мной – а мне говорили, что вампиры умеют выходить сухими из воды, – я буду счастлив, полиция будет счастлива, и эти черти тоже будут счастливы, я уж позабочусь. Почему бы и не получать от меня приказы? Если вас так беспокоит, не станет ли тварь неуправляемой, то могу вас заверить, приятель – не станет. С чего бы? Я дам им всё, что им надо.