Ещё она оставила записку: «Вернусь после встречи с Роллстоном в час. Чай в «Метрополе» в три?»

Он отправил в Оксфорд телеграмму с согласием, затем снова наклеил фальшивые бакенбарды, нацепил на нос другие очки, переоделся в костюм из грубой твидовой ткани и кепку, какие обычно носили рабочие, и сел на метро до Степни. Найти «Косу» на Оук-стрит оказалось довольно просто. Это был самый большой паб в округе, и сейчас в нём толпились грузчики, матросы и солдаты, наполняя прокисший затхлый воздух гулом голосов и табачным дымом. Эшер взял кружку индийского светлого эля и уселся в углу пивной, где провёл примерно час, ни с кем не разговаривая и запоминая лица входивших и уходивших людей.

Наступало время, когда завсегдатаи из окрестных домов приходили сюда за бадейками или бутылками пива к обеду, или чтобы опрокинуть кружечку перед возвращением в сумрачные комнаты, где их ждала семья. Эшер сидел недалеко от стойки и расслышал, как один из посетителей назвал кабатчицу «мисс Вайолет» и спросил, как там дела с её воздыхателем. Мисс Вайолет рассмеялась и ответила:

– Господи, да я б его с радостью кому-нибудь сдала, ещё б и приплатила!

Прибывший Генри Скруби, собственник (как гласила выщербленная позолоченная надпись на передней двери), внешне походил на мисс Вайолет – те же крутые каштановые кудри, проницательные карие глаза, изящное телосложение, хотя из этих двух брат казался более хрупким. Он же выглядел и более миловидным: нос и подбородок мисс Вайолет живо напоминали бюсты римских императоров – тех из них, кого природа не наделила выдающейся внешностью. Эшер отодвинулся подальше в угол и оттуда отметил, что четыре человека отдали хозяину деньги – выглядели они при этом совершенно обычно, как люди, возвращающие долги, – и ещё двое взяли некую сумму взаймы.

Значит, он ведает местными денежными потоками, как и многие владельцы пабов. Как библейский сотник, говорит одному: пойди, и идёт; и другому: приди, и приходит… Эшер встречал подобных людей в бедных рабочих районах повсюду, от Пекина до Лиссабона. Что ж, по крайней мере, среди посетителей не было мистера Котелка-за-три-фута-и-девять-пенсов.

Солнце ещё стояло высоко в небе, когда он ушел, выждав, пока кабатчик повернётся к нему спиной. Владельцы пабов всегда славились своей наблюдательностью, и ему не хотелось, чтобы его узнали в неподходящий момент. До Блумфилд-стрит он добирался окольными путями – сначала доехал до Набережной по линии Дистрикт, потом ещё дважды пересел в другие составы и прошёл последнюю четверть мили пешком, чтобы убедиться, что за ним не следят. В гостинице он снова переоделся – на этот раз в вельветовый пиджак, такой же потёртый, как и предыдущий, такие же заношенные потрёпанные брюки и облезлые ботинки, – снял бороду и очки и, дождавшись, пока Лондон погрузится в темноту, отправился в Ист-Энд.

Пришло время поговорить с Гриппеном.

Он не только сменил одежду, но и обмотал шею и запястья ещё несколькими серебряными цепочками; ещё три или четыре цепочки он обернул вокруг левой ладони, чтобы удар ею обжигал лицо вампира не хуже горящего факела. В правый рукав он засунул железный пруток в фут длиною с набалдашником на одном конце и с кольцом на другой – предосторожность на тот случай, если судьба сведёт его с кем-нибудь менее неуязвимым.

Он предполагал, что Гриппен готов к появлению рассерженного мужа, вставшего на защиту жены. Но как поведут себя птенцы хозяина Лондона, если догадаются, что тот вовлекает в свои дела не просто живых, но тех, кому известно о вампирской природе? И на что они отважатся, если будут уверены, что Гриппен занят чем-то другим?

Поэтому Эшер отправился в старинные приходы вдоль реки – в Поповский переулок и Обжорный тупик, к «Лисе и Гусю» и на улочку Влюбленных. Где-то там, недалеко от Тауэра, находился древний постоялый двор – он сгорел во время Великого пожара, потом его снова отстроили на ещё более древнем фундаменте, сейчас же в нём ютилось более сотни румынских евреев… Гриппен по-прежнему собирает с них плату, хотя и не спит там больше? В узком переулке женщины при свете жаровен клеили бумажные коробки (пенни за дюжину), а мужчины возвращались домой после поиска работы в потогонках.

Кем были Фрэнсис Хьютон и Николас Барджер, оба с Руд-лейн? Его птенцами, которых он создал после гибели половины его гнезда в 1907 году? Или всего лишь другими именами Лайонела Гриппена?

Он свернул на восток, миновал Тауэр и погрузился в лабиринт кирпичных домов, старых складов и дешёвых доходных домов, переполненных матросами, иммигрантами и шлюхами. В безымянном переулке он прошёл мимо полуразвалившейся церкви, которую переделали в барак для матросов-индийцев – они жевали бетель и провожали белого человека задумчивыми взглядами. Филолог в нем отмечал говоры и голоса: нечёткие взрывные согласные, свойственные кокни в районе Сент-Мэри-ле-Боу, проглоченные «р» и широкое «а» уроженцев Бромли и Детфорда… и как сюда занесло торговца устрицами из Йоркшира?

Скорее всего, Гриппен следит за ним.

Эшер надеялся, что не ошибся в своём предположении и старший вампир скорее воспользуется им, чем убьет. Что Гриппен не захочет мешать Лидии, которая выполняет полученное от него задание, и воздержится от убийства её мужа.

Он и в самом деле ищет Liber Gente Tenebrarum?

Значит, эта книга не подделка?

Развязная девица лет четырнадцати в кокетливой розовой шляпке, утыканной яркими шёлковыми розами, взяла его за руку:

– Не знаешь, чем заняться, приятель? Хочешь, за шиллинг я расскажу тебе сказку, и ты будешь рыдать от радости?

– Только что отдал последнюю монету одной женщине – она рассказала мне такую сказку, что я рыдал от горя.

Он быстро вырвал ладонь из влажной хваткой ручонки – вытащить что-нибудь у него из кармана было не так-то просто, но он давно усвоил: на этих улицах не обойтись без двух свободных рук.

Зазывающая улыбка исчезла, девица выругалась так, что и матрос постеснялся бы повторить, и затерялась в толпе рядом с дверью паба, как плавник в водовороте. Эшер пошёл дальше.

Опустился туман, принесший с собой запахи реки. Вдалеке, за тёмными поворотами, горели огни доков, где сейчас разгружались углевозы, баржи и торговые суда. Где-то рядом в своём кирпичном русле текла река Флит, упрятанная глубоко под землю. По старым сточным каналам, которые раньше отводили воду от Вапинга и прихода церкви Святого Георгия, до сих пор можно было пробраться в римские катакомбы.

И где-то здесь они держат Миранду?

При одной этой мысли его обуял ужас, положивший конец прочим размышлениям. «Я убью их…»

Он словно бы держал её в своих руках – так отчетливо и ярко его губы ощущали волшебную шелковистость её младенческих волос, рыжих, как маки; он помнил, как сладко пахла её кожа, когда он поцеловал дочь на прощание перед отъездом в Венецию. Он полюбил Лидию почти сразу, как только увидел её, глубокая привязанность к ребёнку перерастала в любовь по мере того, как девочка становилась женщиной, но любовь к дочери была мгновенной и всеобъемлющей – полное безумие, которое невозможно ни описать, ни оспорить.

Он так и не смог выбросить её образ из головы. Миранда спит… сосредоточенно ищет в его кабинете кубики с буквами… хватается крохотными ручонками за орешки молочая в саду…

Если я не верну её… не смогу вернуть…

За годы работы на министерство он узнал, что провалиться могут даже самые продуманные планы…

Он вдруг осознал, что его окружили – Иисусе, он даже не слышал их! – словно тени сгустились и вышли из проулков между домами в узком тупике, куда он забрёл, сам того не осознавая. Чьи-то руки схватили его с двух сторон. Он попытался вырваться, но его впечатали в кирпичную стену, подобно тряпичной кукле, и в почти непроницаемой темноте он различил перед собой силуэт мужчины и стальной блеск ножа.

– Помоги мне…

Голос Дамиана Загорца звучал едва слышным шёпотом среди шороха веток.

– Лидия, помоги мне…

Ветви тиса. Лидия опознала их благодаря той чёткости зрения, которую ей всегда дарили сны.

Садовый лабиринт в Уклифф-хаусе. Высоко над головой она видела неровную линию кустов, выступавших на фоне неба – чёрного, ясного и усеянного звездами. Никогда в Лондоне она не видела такого неба. Его не затмевал отсвет уличных фонарей, отражающийся в речном тумане и смоге. Таким могло быть небо на море, украшенная драгоценными камнями бесконечность, уходящая за горизонт.

– Ты нужна мне…

В голосе смешались отчаяние и усталость – усталость пленника, которого она видела в камере.

Она шла по лабиринту, повороты которого помнила с детства. Он будет ждать её в беседке. Вдыхала запах дождя на листве и влажной земли под ногами. Её жёсткие атласные юбки прошуршали по пожухлым коричневым листьям, запутавшимся в траве лужайки в самом сердце лабиринта. Дамиан Загорец поднялся с обвалившегося основания небольшого храма; ворот его льняной рубахи распахнулся, открывая следы укусов, которые оставила на его горле та, что держала его в плену. Казалось, его окружает бесконечное одиночество, но где-то в глубине души Лидия ощущала, что эта поза была искусственной – такой же искусственной, как и сияющие белокурые волосы её мачехи.

Неплохо сработано… но все же сработано.

– Почему вы убежали от меня?

– Кажется, у вас нашлись дела поважнее, – в её голосе прозвучала печальная нотка. – Это ведь сон?

С выражением лёгкой грусти на лице он протянул ей руку. Лидия убрала руки за спину и не сдвинулась с места.

– Не будьте такой, как все остальные, – взмолился он. – Они смотрят на меня и видят того, кого уже не спасти. Или считают, что мною можно воспользоваться. Воспользоваться теми дарами, которыми я обладаю, моими возможностями, к которым я поклялся не прибегать – и клянусь в этом каждый миг моего бодрствования…

Он умоляюще простёр руки.

– Не понимаю.

Раньше Лидии уже приходилось испытывать это ощущение – внезапная сонливость, потом чёрное беспамятство, которое не было сном, словно разум отделяется от сознания. Так поступали вампиры…

А затем она очнулась в окружении колонн, в его объятиях. Он держал её мягко, бережно, но всё же с сокрушающей силой, его губы были нежными и прохладными, как лепестки роз. Интересно, как ему удается скрывать клыки при поцелуе? Или я их просто не замечаю? Все её тело откликнулось, охваченное нарастающим безумным ощущением сильной спины под её ладонями, и это ощущение было в тысячу раз сильнее той страсти, которую она испытывала с Джейми. Она покорно откинула назад голову, позволяя ему целовать шею и грудь. Прикосновения зубов в коже были невесомыми, как пёрышки, они не оставляли кровавых следов, лишь испытывали её.

Её тело жаждало большего. Он как-то воздействует на железы внутренней секреции… Он прижал её к стене. Какой стене? Мы стоим среди колонн… Его дыхание обожгло её щеку. Вампиры не дышат… Его руки творили что-то невероятное, вызывая в ней ощущения, о которых она даже не мечтала. Она чувствовала, как колотится её сердце. Сто двенадцать ударов в минуту? Интересно, в этом сне у неё есть часы, чтобы можно было проверить? Колени дрожали и подгибались. Неудивительно, при ста двенадцати ударах в минуту… Ноздри заполнял терпкий солоноватый запах его плоти и аромат хвои от сосен за окном. Окном?

Она открыла глаза и обнаружила себя в его тюремной камере.

– Она идёт, – прошептал он. – Она заберёт меня, изменит меня. Увлечёт меня в тень проклятия… Сделает меня своим рабом. Лидия, умоляю вас. Помогите мне.

Хотя она знала, что превращение в вампира может быть только добровольным (впрочем, единственной альтернативой ему была смерть), она потрясенно выдохнула:

– Что мне делать?

Сесилия Армистед наверняка повела себя так же.

С судорожным всхлипом он отодвинул её от себя. Они действительно были в его камере. Он толкнул её себе за спину, подальше от открывшейся двери, в проёме которой появилась темноволосая женщина, та самая, которая улыбнулась ему, когда встретила его, ещё живого, на приёме среди горящих свечей. Она увидела Лидию (что из этого было сном?), и её лицо исказилось.

– Кто это?

Она протянула к Лидии руку с длинными вампирскими когтями, но Дамиан схватил её за запястье.

– Никто…

Женщина отшвырнула его прочь с пугающей нечеловеческой силой. Лидия попятилась (господи, а что, если это не сон?), и Дамиан прыгнул вперед, хватая женщину за руки:

– Ипполита, прошу тебя…

Женщина, которую звали Ипполитой, повернулась к нему и так сильно сжала его руку, что её ногти вонзились в тело. Она подтащила его к себе за волосы на затылке и заставила опуститься на пол, затем сама встала над ним на колени и, на краткий миг ослабив хватку, когтями вспорола ему горло.

В последнее мгновение он встретился с Лидией глазами и выдохнул:

– Беги!

Лидия сделала ещё один шаг назад, глядя, как женщина прижимается губами к кровоточащей ране. Чёрные волосы вампирши выбились из уложенных на голове кос и теперь наполовину скрывали её лицо; чёрный шёлк её одежд тучей колыхался вокруг них, драгоценные камни коротко вспыхивали тут и там. Лидия видела, как он стискивает руку женщины и пытается оттолкнуть её прочь, затем цепляется за неё, словно под ногами его вдруг разверзлась непроницаемая бездна.

– Лидия, беги… и дождись меня. Я приду…

Она проснулась, дрожа от воспоминаний о его губах, его руках, его силе… его чёрно-красной крови в лунном свете…

Что за чушь!

В темноте витал сухой запах чеснока. Издалека доносился глухой звон колокола по прозванию Большой Том, что на воротах колледжа Крайст-чёрч. За окном слышался щебет первых птиц.

«Если он решил, что меня можно завлечь таким образом, я, пожалуй, сочту это за оскорбление».

Но первому свету дня не удалось изгнать из памяти вкус его губ.

14

– Ты Эшер?

Спрятанные под манжетами серебряные звенья впивались в плоть, но вжимавшие их руки были тёплыми. От притиснувшихся с двух сторон тел воняло живыми людьми, а не мертвечиной. Чьи-то пальцы, жёсткие, как дублёная кожа, оттянули воротник от его горла и вытащили наружу пригоршню серебряных цепочек.