Редко немёртвые раскрывают перед смертными свою истинную природу, ибо опасаются, что отвращение не позволит тем работать на мертвецов, либо же что долг человека или страх за собственные души возобладает над ними и обратит их против их зловещих хозяев; и редко когда немёртвые нанимают живого слугу более чем на пять лет, по истечении же сего срока самого человека и его семью убивают, чтобы сохранить тайну.
Книга детей тьмы
– Вампиры существуют, – доктор Озрик Миллуорд обвел слушателей сумрачным взглядом, в котором читалось яростное стремление убедить в своей правоте. – Я видел их. В этом городе, на этих улицах, в просвещённом и прогрессивном 1913 году. Разве в это так трудно поверить?
Он смахнул с высокого лба прядь тронутых сединой иссиня-чёрных волос и расправил пальцы, покрытые пятнами от чернил и ляписа.
– Все цивилизации в начале своего пути знали о них, об этих мужчинах и женщинах, которые продлевают свое существование после смерти тем, что пьют кровь живых людей. Веками они выходили на улицы Лондона в ночные часы, когда спят закон и разум.
– Да, но если всё так, как вы говорите, – леди Сейвник скормила своему пекинесу кусочек крекера, щедро намазанный страсбургским паштетом, – почему мы ничего не слышим об обескровленных трупах в переулках?
Лидия Эшер могла бы ответить на этот вопрос, но предпочла промолчать. И не только потому, что вампиры лондонского гнезда знали, кто она такая и где её можно найти – перед тем, как перейти к вампирам, доктор Миллуорд (чей мощный баритон положил конец всем прочим разговорам в гостиной) пятнадцать минут распространялся о неких «эманациях» женской репродуктивной системы, которые не позволяют женскому мозгу ни усвоить логические принципы, ни развить «мужскую интуицию», без чего невозможно заниматься медициной либо юриспруденцией. Она положила в чашку ещё один кусочек сахара и посмотрела на свою кузину Эмили, которая в противоположном конце комнаты застенчиво принимала от Теренса Винтерсона тарелку с бисквитами.
Поскольку тётушка Изабелла попросила сопроводить Эмили на чай к леди Брайтвелл именно ради этой встречи – отец Винтерсона был баронетом с ежегодным доходом в десять тысяч, – Лидия сочла, что уходить им ещё рано.
– Вампиры – природное явление, – настаивал доктор Миллуорд. – Их существование подтверждается множеством свидетельств, вполне понятных тем, чей разум открыт…
– То же самое можно сказать и о привидениях! – запротестовала леди Оттмур, оторвавшись от созерцания весенних нарядов на Парк-Лейн, куда выходили окна гостиной. – Вы ведь не станете убеждать нас, будто Анна Болейн в самом деле бродит по лондонскому Тауэру, держа подмышкой свою голову?
– Но я видела привидение! – юная леди Кентакр едва не подпрыгнула на обтянутом полосатым атласом стуле. – На прошлой неделе мадам Ровена призвала дух Марии-Антуанетты. Я видела её собственными глазами!
Миллуорд отшатнулся, словно молодая дама выплеснула ему под ноги ведро помоев.
– Чушь! – рявкнул он. – При чём тут все эти женские глупости, хрустальные шары и играющие на гармошке таинственные белые фигуры! Я говорю о существах, которые убивают во тьме…
– И превращают своих жертв в себе подобных, – добавил Эдвард Сибери, секретарь доктора Миллуорда (неоплачиваемый) и близкий друг лорда Колвича. В его тёмных глазах читались обеспокоенность и печаль.
– Есть многое на свете, друг Горацио, – согласился лорд Колвич, – что и не снилось нашим мудрецам, ну и всё в таком духе.
Он глубокомысленно кивнул, будто оценивая, достаточно ли оригинальным был его ответ, и вновь обратил взор на блюдо с огуречными сэндвичами, тминными кексами и икрой, которое держал перед ним лакей. Тётя Изабелла надеялась, что этот высокий, крепко сложенный молодой эстет (его отец был графом Кроссфордом) обратит внимание на Эмили, но неделю назад лорд Колвич сделал предложение дочери американского миллионера. Тётя Лавиния заметила, что его светлость в любом случае больше интересуется Нэдом Сибери, чем кем-либо из девушек нынешнего «сезона». «Можно подумать, что лорд Кроссфорд сочтёт Эмили подходящей парой своему сыну, – фыркнула Лавиния. – У Ричарда (брата Лавинии, мужа Изабеллы, отца Эмили и единственного дяди Лидии со стороны матери) всего шесть тысяч в год…».
Второго мая Лидия получила письмо, в котором тётя сообщала обо всех этих событиях, вызвавших у неё приступ ишиаса, и требовала, чтобы Лидия отправилась в Лондон в качестве сопровождающей для Эмили, готовящейся к новому наступлению на брачном рынке. «Наверное, тебе нечем занять себя, пока твой муж за границей…»
Никто из её тетушек никогда не называл Джеймса Эшера по имени, на протяжении двенадцати лет оставаясь в заблуждении, что если они не будут обращать внимания на столь презренное существо, как преподаватель фольклора и филологии в оксфордском Новом колледже, он рано или поздно исчезнет.
– Мне очень жаль, – сказала леди Брайтвелл, когда Лидия и Эмили собрались уходить. Её светлость повернулась в сторону гостиной, где доктор Миллуорд разглагольствовал о таких обязательных для охотника за вампирами качествах, как мужество и целеустремленность, и тем самым делал невозможными любые другие разговоры. – Его привел Ноэль…
Лидия проследила за её взглядом, но из-за близорукости Ноэль Редимеер, лорд Колвич, казался ей большим размытым силуэтом в роскошном зелено-жёлтом жилете; рядом с ним, поддерживая оживлённую беседу, возвышалась изящная фигура, которая могла быть только Нэдом Сибери. После ухода Эмили доктор Миллуорд вцепился в единственного незанятого мужчину в комнате – им оказался злосчастный мистер Винтерсон, – и теперь в подробностях описывал ему процесс изготовления серебряных пуль на съёмной квартире.
– Не хочется никого обидеть, но этот скучный профессор и бедняжка Нэд, который следует за ним по пятам… Представляете, он до сих пор носит итонский галстук, хотя служит клерком в какой-то юридической конторе!
Садясь тем вечером в поезд в Оксфорд, Лидия больше думала о том, как ей закончить статью для «Британского медицинского журнала» о возможном использовании в медицине недавно открытого элемента, получившего название «радий», и при этом найти время и отвезти Эмили на примерку платья, в котором та должна была ехать ко двору, чем о немёртвых существах, разгуливающих по улицам Лондона в ночные часы, когда спят закон и разум.
Вопреки настойчивому требованию тётки, она отказалась ехать в оперу с дядей Ричардом – виконтом Хальфдином – и его семьёй, а так как именно она оплачивала придворный наряд Эмили, тете Изабелле пришлось придержать язык. Но субботний бал-маскарад в Уиклифф-хаусе пропустить никак нельзя – в конце концов, там будет мистер Винтерсон, внушающий большие надежды. На тётю Лавинию, которая в этот сезон вывозила одну из своих дочерей, положиться было нельзя (тётя Гарриет, которая со своим мужем-адвокатом удобно устроилась в Мейда-Вейл, вообще не рассматривалась). Лидии оставалось лишь надеяться, что ишиас тёти Изабеллы быстро пройдёт, но, как заметила после обеда тётя Лавиния, раньше болезнь всегда затягивалась: «Попомни мои слова, милочка, она не поправится до конца сезона, и тогда, если Эмили повезёт, её мать припишет себе все заслуги, если же до конца августа помолвка не состоится, виновата будешь ты».
Лидия закрыла глаза и откинулась на обитую плюшем мягкую спинку сиденья – по счастью, в купе первого класса она ехала одна. В волшебных сумерках весеннего вечера проплывали огни Дидкота. После чая с тётушками у нее мучительно разболелась голова.
Лидия сбежала из их мира в семнадцать лет, чтобы поступить в Оксфорд – к ярости богатого отца, лишившего её наследства, – и несколько лет назад она порвала бы полученную от тёти Изабеллы записку, нимало не заботясь о судьбе Эмили.
Но в январе 1912 года, семнадцать месяцев назад, Лидия сама стала матерью. И хотя она не собиралась вступать в ряды ослеплённых любовью родителей, для которых первые шаги их ребёнка интереснее изучения гормонов гипофиза, всё же теперь она понимала тётку лучше, чем когда-либо прежде. И, что ещё удивительней (отметила она с отстранённым любопытством), сейчас она предвкушала возможность поиграть с дочерью в бирюльки почти с тем же нетерпением, как и возвращение к работе над статьей. Очень на неё не похоже.
Неужели доктор Миллуорд (который недавно в статье, опубликованной в «Журнале британского фольклора», назвал Джейми «слепым и бесплодным софистом») был прав, заявляя, что запущенные беременностью гормональные изменения влияют на процессы, происходящие в женском мозге?
При этом его понимание вампиров было далеко от реальности. С тех пор как в 1907 году (том самом, когда Джеймса шантажом вынудили работать на лондонское гнездо) она впервые увидела вампира, ей четыре раза доводилось общаться с немёртвыми по разным поводам, и она подозревала, что доктор Миллуорд, при всей его образованности, ни разу в жизни не говорил с вампирами. Шесть лет назад Джеймс Эшер, несмотря на свое увлечение фольклором и филологией, не верил в вампиров точно так же, как не верил в то, что луна сделана из молодого сыра, и Миллуорд с уничтожающей критикой обрушился на его монографию о происхождении некоторых балканских поверий, связанных с неупокоенными мертвецами. За деревьями замелькали огни Оксфорда, и Лидия решила, что позже вечером, когда придёт время писать Джеймсу в Венецию, она упомянет об этой встрече. Его повеселит и бахвальство Миллуорда, и гнев потрясённого ученого, которого сравнили с модной шарлатанкой-спиритуалисткой…
По-прежнему размышляя о немёртвых, она вышла из поезда и сразу же поняла, что что-то случилось. Элен, которая служила у неё горничной ещё в то время, когда Лидия жила в родительском доме в Уиллоби, никогда не приходила на вокзал встречать поезда. В тех случаях, когда Лидия ездила в Лондон одна (совершенно благопристойное поведение, как не уставала она напоминать своим тётушкам и прочим знакомым со старомодными взглядами), её встречал Джеймс на нанятом кэбе – экипажа у Эшеров не было. Если Джеймса не было в Оксфорде, вместо него на вокзале её ждал Мик Белл, садовник. Но когда Лидия, слегка прищурившись, оглядела платформу в поисках силуэта, по форме и расцветке похожего на Мика (она не имела ни малейшего желания надевать очки там, где её видят посторонние), то увидела, что к ней, расталкивая расходящихся пассажиров, бежит не только Мик, но и Элен, а также горничная Бетти, миссис Брок (няня Миранды) и, что самое невероятное, женщина, похожая на их кухарку, миссис Граймс, а вслед за ней – посудомойка Тилли.
Миссис Граймс? У Лидии похолодело в груди. Многолетняя привычка обходиться без «фонарей», как выражались девочки в школе, приучила её почти безошибочно распознавать людей по походке. И на этот раз она угадала верно – к ней бежала миссис Граймс. Но почему она здесь?
Они бы никогда не оставили Миранду с одной только Нэн…
Руки и ноги вдруг заледенели.
Нет.
Она бросилась им навстречу, задыхаясь от страха и волнения, и лишь чудом ни с кем не столкнулась.
– Что случилось?
– Клянусь, мэм, я не знаю! Я был в саду, так что в дом никто не мог войти…
О, господи…
Дурнота. Потрясение. Ужас.
– Мисс Лидия, я принесла им ужин в семь часов…
– Мы все были на кухне, мэм, и я даже представить не могу, как кто-то мог забраться в дом…
– Что случилось? – Лидия подавила желание схватить кухарку за плечо и отвесить ей оплеуху.
Не может быть…
Высокая горничная с заплаканным лицом протянула ей сложенный лист бумаги:
– Это лежало на её подушке, мэм.
Записку скрепляла печать красного воска с изображением женщины, сажающей дерево, – Лидия держала листок у самых глаз, поэтому видела все мелкие детали, выхваченные светом газовых фонарей. Печать была сломана. Слуги уже прочли послание.
Джейми работал со старинными рукописями, и благодаря ему Лидия знала (помимо всего прочего), как выглядит почерк шестнадцатого века.
Мадам,
Ваша дочь и служанка живы и здоровы, им не причинят вреда. Но мне необходимо поговорить с вами, и чем быстрее, тем лучше.
Гриппен
Ледяной страх превратился в жгучий ослепляющий гнев.
Гриппен.
Хозяин Лондона. Он умер в 1555 году, а в 1666 стал правителем и прародителем лондонских вампиров.
Лидия смяла записку, и затвердевший воск врезался в ладонь подобно ребру монеты. Где-то в глубине души, где ещё сохранялось спокойствие, она понимала, что Джеймс не по своей воле познакомился с лондонским гнездом и его зловещим хозяином. Но все же на мгновение она возненавидела не только Гриппена – того человека, то существо, ходячий труп, чья рука выводила буквы, – но и Джеймса.
Шесть лет назад лондонские вампиры разыскали Джеймса, и к тому времени, как сделка подошла к концу, они оба настолько приблизились к смерти, что ощутили прикосновение кончиков её крыльев.
Гриппен…
Её била дрожь, словно майский вечер сменился вдруг морозной зимой.
– Мик, пожалуйста, заберите мои вещи.
Джеймс посмеялся бы над ней, если бы узнал, что ради нескольких часов в Лондоне она взяла с собой саквояж, куда уложила рисовую пудру, румяна, тушь, ананасовую воду, розовую воду и глицерин, шелковую шаль, шерстяную шаль, сменные туфли, три номера «Ланцета» и статью Кюри «О новом радиоактивном веществе…», а к нему ещё бутылки лимонада и минеральной воды и две огромные шляпные коробки, но всё дело в том, сказала бы она ему, что сам он вполне привлекателен на вид, поэтому ему не надо прилагать дополнительных усилий, чтобы пристойно выглядеть. К тому же людей мало интересует внешность мужчин.
Она стояла, сминая бумагу в тугой комок, и дрожала, словно в лихорадке. Он забрал Миранду. Её дочь.
Раньше она не понимала, почему кричат женщины в пьесах и романах. Теперь поняла.
Когда Джеймс выполнил задание, ради которого его и наняли, вампиры пообещали, что не тронут ни его самого, ни его близких. Якобы обычное благоразумие с их стороны. «Вы можете преследовать нас долго и безуспешно, хотя вам, разумеется, придется вложить в это дело всю свою душу… Охотиться за нами – всё равно что охотиться за дымом…».