АРИЭЛЛА

ПОКЛОН НИКУ ПАРКЕРУ И ЭЛИЗАБЕТ ДЖЕЙМС ЗА ВДОХНОВЕНИЕ К ФИНАЛУ.

На какой стадии горя ты начинаешь заполнять каждую секунду своей жизни работой или делами, пока не устанешь настолько, что уже не можешь думать о том, чего не хватает в твоей жизни?

Стадия, когда ты закапываешь себя под лавину дел, убеждая, что продуктивность — это лекарство от разбитого сердца.

Или когда мысли о человеке, которого ты потеряла, врываются, как незваный гость, ударом в грудь, и ты тут же их отталкиваешь. Иногда гантелями, иногда музыкой настолько громкой, чтобы заглушить собственные кричащие мысли.

А иногда, когда уже ничто не помогает, ты ищешь утешение на дне бутылки текилы.

Так прошла моя последняя неделя.

Граси, благослови Господи ее настырную задницу, не дала мне впасть в одиночную депрессию. Она прилетела в Сан-Хосе, а потом тут же позвонила на работу и сказала, что ее не будет какое-то время. Использовала отпускные и все такое.

А теперь, по причинам, которых я до сих пор не понимаю, она затащила меня в спорт-бар в центре города, утверждая, что мне нужно выйти из дома и перестать киснуть. Я пошла, потому что спорить с ней бесполезно. И потому что, в глубине души, я больше не хотела оставаться наедине со своими мыслями.

Штанги больше не помогали. Может, текила поможет.

— Ты уставилась на эту маргариту так, как будто она сейчас расскажет тебе смысл жизни, — сказала Граси, приподняв бровь и потягивая напиток. — Ты собираешься поговорить об этом, или мы просто будем молча сидеть, пока ты хандришь?

Я вздохнула:

— Что, блять, я должна сказать? Я люблю его. Я люблю его так сильно, что это физически больно.

Она откинулась на спинку стула, и на ее губах появилась самодовольная ухмылка:

— Ну, наконец-то ты это признала. Долго же тебя к этому несло.

— Не начинай, — я ткнула в нее пальцем, голос вышел резче, чем я хотела. — У меня нет настроения. И вообще, какая теперь разница, что я это поняла? Я не могу быть с ним... он даже не знает, что я его люблю.

Последняя часть прозвучала почти шепотом, потому что боль была слишком сильной, чтобы сказать это громко.

По крайней мере, я думала, что он не знает, он же не ответил ни на одно мое сообщение.

Лицо Граси смягчилось, и она подалась вперед, положив локти на стол:

— Я знаю, мija⁴⁹. Но тебе надо это из себя выпустить. Поговори со мной.

Она была права. Тяжесть моих чувств давила, как штанга, которую я не могла поднять.

— Я хотела показать ему, каково это — когда тебя выбирают, показать, что он заслуживает того, чтобы кто-то ставил его на первое место. Но... — голос дрогнул, и я быстро заморгала, чтобы слезы не потекли. — Я думала, что защищаю его, защищаю всех, когда ушла. А что, если я просто разбила ему сердце?

И себе тоже.

Граси положила ладонь на мою руку и крепко сжала:

— Ари, ты принесла жертву. Ты сделала то, что считала правильным для него.

— А что, если я ошиблась? Что, если я все испортила? — горький смешок вырвался из меня, резкий и пустой. — Забавно, правда? Я столько лет строила карьеру на своих условиях, доказывала, что мне никто не нужен, что быть одной лучше. И вот теперь у меня все то, чего я так хотела, но...

— Но?

— Я, блять, ошибалась, — призналась я, и голос снова треснул под тяжестью этих слов. — Я думала, что отношения — это клетка, что они меня зажмут в тиски, — я замолчала, провела пальцем по краю бокала, молясь, чтобы слезы не хлынули. Пожала плечами, улыбнувшись сквозь воду в глазах: — Ты была права. Когда находишь того, кто действительно тебя видит, кто верит в тебя — это не клетка. Это свобода. Поддержка. Это делает тебя сильнее.

Она протянула руку, сжав мою. В ее глазах тоже стояли слезы, готовые вот-вот пролиться.

— Он дал тебе все это, да?

В памяти всплыли все воспоминания о том, как Далтон всегда поддерживал меня. Как он слушал и вдохновлял меня быть лучше, не заставляя при этом чувствовать себя хуже.

— Он никогда не давал мне почувствовать, что я недостаточно хороша или что я должна выбирать между ним и своими мечтами. Он был рядом со мной на каждом шагу, — грудь сжалась, боль стала почти невыносимой. — А теперь его нет, и я чувствую, будто умираю. Медленно тону на суше, — замолчала, пытаясь выровнять дыхание. — А что если он думает, что я не мало заботилась и не боролась за него? Что если… что если он так и не узнает, что я его люблю?

Граси сжала мою руку крепче, голос стал мягким, но уверенным:

— Он знает. А если пока не знает, то узнает. Такая любовь, как у вас, не исчезает. Она оставляет след. Он почувствует это.

— Вот этого я и боюсь, — прошептала я. — Что он оставил след во мне навсегда, а я ушла. Его больше нет.

Лицо Граси приняло нахмуренное выражение, ее большой палец чертил успокаивающие круги на моей руке.

— Ари, ты не можешь знать этого наверняка. Он не из тех мужчин, кто отпускает что-то подобное без боя.

— Да, но его отец — не из тех, кто оставляет все на самотек. Он позаботится о том, чтобы Далтон думал, что я ушла, и якобы мне было плевать. Что я выбрала карьеру, а не его. Я стану персоной нон грата. Черт, Эмма, наверное, уже снова поселилась у него в квартире и выхаживает его.

— Вот почему там Монро. У этого человека упрямство, как у осла, и преданность под стать. Он расскажет Далтону правду.

— А если Винсент ему тоже угрожал? — возразила я, и мысль эта была как удар в живот. — Прошла уже неделя, Граси. Целая неделя… и ничего. Ни звонков. Ни сообщений. Ничего. Сейчас... — голос дрогнул. — Сейчас мне придется принять, что я его потеряла. Я потеряла любовь всей своей жизни.

Рука Граси резко схватила мою, сжала крепко:

— Нет. Даже не смей так думать. Ты сделала то, что считала правильным. Ты защитила его, даже если разбила свое собственное сердце. Это не значит, что ты его потеряла, Ари. Это значит, что ты его любишь. И если у Далтона есть хоть капля здравого смысла, он увидит это, сквозь все дерьмо своего отца, — она на мгновение замолчала, наклонилась, чтобы наши взгляды встретились. — Ему просто нужно время, чтобы все осознать. Он любит тебя. Я знаю это.

Она говорила с такой уверенностью. Но сомнения продолжали царапать меня изнутри, острые и беспощадные. Мое сердце уже не выдерживало надежды.

Прежде чем я успела ответить, движение на одном из телевизоров над барной стойкой привлекло мое внимание. Сердце забилось сильнее, когда по нижней строке пробежало имя Далтона, а рядом его фото.

— Погромче, — крикнула я бармену, вскакивая так резко, что стул с грохотом заскрежетал по полу.

Даже когда звук прибавили, шум бара мешал расслышать, что говорят ведущие. Я подошла ближе, стараясь читать по губам, сердце грохотало.

— Это что-то про его травму? — спросила я, паника прорывалась в голосе.

Мозг носился, перебирая худшие сценарии. Все ли с ним в порядке? Это про восстановление?

— Ты не услышишь оттуда, — раздался за спиной глубокий голос, прорезав шум, как нож.

Я застыла.

Все мое тело напряглось, сердце заколотилось, будто я пробежала десять миль. Медленно я повернулась, дыхание перехватило, когда я увидела его.

Далтон стоял тут — высокий, внушительный, зеленые глаза впились в мои с такой силой, что я вросла в пол. Ноги подкашивались.

— О боже, — слова вырвались, как всхлип, и я уже не могла сдерживать слезы, катящиеся по щекам. — Далтон? — прошептала я, имя сорвалось с губ, как молитва. Он сделал шаг вперед, шум в баре растворился в фоне. — Ты здесь? В Сан-Хосе? — голос дрожал, пока разум пытался осознать, что я вижу. То, что он действительно здесь, что это не сон.

Он кивнул, выражение лица оставалось непроницаемым, когда он подошел ближе.

— Мне нужно было увидеть тебя. Нужно было услышать это от тебя, — голос был мягким, но настойчивым, зеленые глаза выискивали что-то в моих.

— Услышать что? — растерянность росла, сердце грохотало в груди, когда он приблизился, наши тела разделяли лишь дюймы.

Это должно быть реальностью. Я чувствовала тепло от его тела, аромат его одеколона… но боялась дотронуться.

Потому что если это не так… если это жестокий обман, вызванный алкоголем и горем, я действительно умру от разбитого сердца.

— Последнее, что ты мне написала, — прошептал он. — Скажи это, солнце.

Эмоции обрушились на меня, как цунами, разрывая и без того истерзанное сердце.

— Я люблю тебя, Далтон Тэтчер. Каждой клеточкой своего существа. Ты не ограничиваешь меня, и хотя мысль привязаться к кому-то пугала меня, ты показал, что всё, чего ты хочешь — это видеть, как я достигаю своих целей, — очередной всхлип вырвался наружу. — Потому что для этого не нужно быть одной, когда рядом правильный человек. И ты — тот самый, Тэтчер.

Как только последние слова сорвались с моих губ, его руки обхватили мое лицо, и его губы врезались в мои. Поцелуй был отчаянным, мокрым от слез, столкновением любви и облегчения, оставившим меня без дыхания. Я вцепилась в ткань его худи.

— Твои ребра! — ахнула я, отпрянув в панике, когда он поморщился. — Тебе ведь нужно восстанавливаться. Тебе вообще можно стоять?

Он тихо рассмеялся, снова притянув меня к себе, прежде чем я успела отойти, и прижался лбом к моему.

— Я в порядке, солнце. Теперь лучше. Мне нужно было увидеть тебя. Нужно было сказать, что ты — та самая, — он обхватил мое лицо. — Ты — всё. Я люблю тебя и не потеряю тебя. Не позволю тебе уйти.

Слезы катились по моим щекам, я качала головой.

— Прости. Я хотела быть рядом, когда ты проснешься. Я хотела…

— Тш-ш, — он приложил палец к моим губам, взгляд мягкий и понимающий. — Я знаю. Монро всё рассказал.

Я сглотнула, руки дрожали, лежа на его груди.

— Я не хотела уходить. Клянусь, не хотела. Но я не могла позволить ему обменять Монро и Хименеса. Я не могла отнять это у тебя. Или у них.

Челюсть его напряглась, и он обвил меня руками, осторожно, учитывая свои травмы.

— Ненавижу то, что он сделал с тобой. С нами. Но я покончил с тем, чтобы позволять ему контролировать мою жизнь, солнце. Покончил.

— Что ты имеешь в виду? — мой голос был едва слышен.

— Все кончено. Я больше не живу ради его одобрения. Я живу ради себя. Ради нас.

— Но как же твоя команда? Что…

— Все, чего я хочу — это ты, — твердо перебил он, голос был спокоен. — Всегда была ты. Навсегда и навеки. Вот чего я хочу.

Я снова поцеловала его, вложив в этот поцелуй все, что чувствовала.

Бар взорвался аплодисментами, напомнив, что наше эмоциональное воссоединение происходило среди толпы незнакомцев. Но мне было все равно. Только мы были важны.

Он был важен.

Когда шум немного утих, мое внимание снова привлек телевизор.

— В неожиданном соглашении об обмене клуб «Сан-Хосе Старз» приобрел бывшего тренера команды «Даллас Десперадос» Джоша Монро, защитника Кристиана Хименеса и центрального нападающего Далтона Тэтчера, несмотря на его недавнюю травму.

Я резко повернулась к Далтону.

— Ты будешь играть здесь?

Он улыбнулся, убирая слезу с моей щеки.

— Мы остаемся здесь, — сказал Хименес, появившись словно из ниоткуда и обняв нас обоих. — Ух, это было чертовски красиво. Меня прям пробрало. Черт, даже Монро, кажется, пустил слезу.

Я отступила, глядя через плечо Далтона туда, куда указывал Хименес. И точно — мой бывший босс стоял с обычным своим видом, руки в карманах, но уголки губ были слегка приподняты.

— Почему… как вы вообще все оказались в «Старз»? — спросила я, все еще не веря происходящему.

— Ну, — начал Монро. — Тэтчер влюблён и приехал бы сюда, даже если бы не мог играть. А мы не хотели оставаться и работать на этого мудака. Хотя выбора у нас не было — он уже подписал наши трансферы. Да и я не хотел отвечать за повреждения его машины, — взгляд Монро скользнул к Грейси, которая изучала свой бокал, будто это самая интересная вещь на свете. — В полицейском отчёте сказано, что машину Винсента, похоже, ударили длинным деревянным предметом. И представь, Граси, у меня из кузова пропала клюшка.

У нее начался приступ кашля.

— Черт. Вот это да. Храни их в более безопасном месте, — сказала она, глядя ему прямо в глаза с совершенно непроницаемым выражением лица.

Мое лицо расплылось в улыбке. Вот ненормальная. Это сто процентов она сделала. И я на все сто процентов безумно благодарна ей за это.

— Это все равно не объясняет, как ты оказался в «Старз», — сказала я, глядя в глаза Далтону, который все еще не отпускал меня.

— Он солгал, — его лицо потемнело. — Когда мой отец сказал, что обменяет Монро и Хименеса, если ты уйдешь — он уже все подписал. План был избавиться от всех в моей жизни, кто, как он думал, мог бы отвлечь меня от его целей. Так что я нанял нового агента и сначала кое-что уладил, — объяснил он, часть злости исчезла с его лица.

— Но это не так работает. Нельзя просто решить, куда хочешь перейти…

Далтон улыбнулся своей мальчишеской улыбкой.

— К счастью, даже с травмой у меня достаточно хороший послужной список, чтобы они были заинтересованы. Плюс, я с детства знаком с капитаном команды, Хоганом. Он потянул за нужные ниточки. Бумаги были окончательно оформлены этим утром, и мой юрист отправил их отцу. Кстати, — он вытащил телефон. — Вот, вспомнишь дерьмо…

Он ответил, и даже с телефоном у уха невозможно было не услышать злой рев его отца на той стороне линии.

— И тебе здравствуй, Винсент, — спокойно сказал Далтон и выждал еще немного, пока на него вылили ушат мата. С каждой секундой его улыбка становилась все шире, пока он не перебил: — Слушай, мой адвокат немного покопался. Заодно поговорил с Эммой. Мы собрали много интересной информации о том, как ты ведешь дела. Оказывается, ты не можешь сделать ни черта с этим обменом, потому что если попытаешься повлиять на меня, мою команду или мою девушку — я тебя похороню.

Слушая, как мужчина угрожает своему отцу, не должно меня возбуждать… но, судя по реакции моего тела, логика здесь не работает.

— Мне насрать на наследие Лэнгли. Это даже не моя фамилия, — я поклялась, что услышала грохот через телефон, но Далтон просто продолжил: — Если тебе есть что мне сказать — обращайся к моему адвокату.

Он завершил звонок под аплодисменты наших друзей.

— Вот это да! — закричал Хименес, дав пять Граси.

Даже Монро впервые за все время улыбнулся. Не думаю, что когда-либо в жизни гордилась кем-то больше, чем сейчас.

— Он тебя не достоин, — прошептала я, слишком переполненная эмоциями, чтобы сказать это громче.

Далтон поцеловал меня в макушку.

— Нет, не достоин. И ты мне это показала. Я люблю тебя, Ариэлла. Я приехал бы, даже если бы не мог играть в хоккей. Я хочу быть там, где ты.

Мое сердце сжалось от лавины эмоций, совсем не похожих на те, что были в начале вечера.

Его губы вновь накрыли мои, сначала мягко и с трепетом, а потом с нарастающим отчаянием, словно наши тела вспоминали, как близко мы были к тому, чтобы потерять друг друга.

Как я вообще могла сомневаться, что это не по-настоящему?

Или думать, что я сильнее в одиночестве?

— Я нашел недостающую часть своего сердца в тебе, солнце. Я хочу все. Хочу сказочного «долго и счастливо», — солёный вкус появился на губах, слёзы смешались в поцелуе. — Не плачь, дорогая, — мягко сказал он, отстраняясь.

— Ох, не могу, — мои губы снова нашли его. Эти слёзы были от счастья, и вряд ли они скоро закончатся. — Я люблю тебя, Тэтчер.