Настоящее

Макс

Подъезжаю к назначенному месту как раз вовремя. Давно не надевал боевую одежду, но, нужно признать, чувствую себя в ней, словно не было перерыва в десятки лет. Я ещё в отличной физической форме. Может, к чёрту этот Конгресс?

Бросаю взгляд в зеркало заднего вида и, наконец, выдыхаю, разглядывая следы сажи на щеках. Расправляю ладони, проверяя, не трясутся ли. Потерять детей – не то, к чему меня готовила жизнь. И вряд ли к подобному можно быть готовым…

Вечернюю темень за окном разбавляют несколько проблесковых маячков: полиция и скорая уже на месте. Правда, как мне уже сообщили, медицинская помощь понадобится всего одному человеку.

Возле перевёрнутого Maybach в кювете замечаю бугор, накрытый белым полотном. Пассажир, сидевший сзади, уцелел, но сильно ударился головой. Его личность не особо волнует. Этим займутся детективы после, а вот тот, кто представляет для меня личный интерес, уже ждёт в одной из машин. Он был пристёгнут, поэтому отделался парой ссадин и ушибов.

Стараясь сохранять самообладание, выхожу из Lexus. Доминик подпирает бедром спорткар Киллана и с кем-то говорит по телефону, но при виде меня прощается с собеседником и убирает мобильник в карман. Нетрудно догадаться, кто был на том конце линии. Лили не смогла до него дозвониться.

Пожимаю племяннику руку, благодарно похлопав по плечу.

– Ты как? – не могу не спросить. Смотрю на него, а будто с Брайаном разговариваю. Только с более рассудительной ксерокопией.

– Относительно. Ни разу не приходилось участвовать в погоне. – Нервно дёрнув плечом в сторону тела на траве, дополняет: – И стать причиной чьей-то смерти тоже.

– Ты невиновен, Доминик. Водитель не справился с управлением.

– Я его подрезал.

Кладу руки на его плечи и проговариваю как можно чётче, чтобы парень не смел испытывать чувство вины:

– Они – преступники. Если бы не ты, им удалось бы удрать. Ты. Всё. Сделал. Как надо. Понял?

Доминик коротко кивает и прячет ладони в карманах.

– Я чертовски рад, что ты есть у Киллана, – добавляю, прежде чем направиться к нужной машине.

Махнув агенту из бывшей конторы, забираюсь в фургон ФБР и, не удостоив Чака Шилдса приветствием, сажусь напротив. Он в наручниках, но вряд ли станет рыпаться теперь, даже если бы их не было. Виновато опущенная голова с большим пластырем на лбу меня не разжалобит. Если не сказать иначе: желание сделать из его незначительных травм значительные просто зашкаливает.

– Озвучу варианты, которые у тебя есть, – перехожу сразу к делу, не проверяя, слушает ли эта сенаторская мразь. – Вариант первый: можешь дождаться адвоката, чтобы соблюсти все законные процедуры, говорить то, что велит говорить он, признаваться или не признаваться в соучастии, или вовсе молчать. При таких условиях тебе светит пожизненное и полоскание твоего грязного белья в прессе с остальным вытекающим. Вариант второй: ты сейчас рассказываешь всё мне, начиная с дня, в который завязалась интрижка с Клэр Линден, и заканчивая этой минутой. Выкладываешь список лиц, участвовавших в фальсификации заключений судмедэкспертизы, а также продажных чиновников, которые закрыли глаза на дело Линденов. В этом случае я сделаю всё возможное, чтобы уладить дела с журналистами и позабочусь о том, чтобы Майлзу не предъявили обвинения. Но с одним условием: он пройдёт лечение в наркологической клинике, – перевожу дыхание после своего словоизвержения и, показав ему в лицо включённый диктофон на смартфоне, завершаю речь: – Какой вариант ты выбираешь?

– Второй, – отвечает бесцветным тоном, не сводя с меня покрасневших глаз, на дне которых можно различить отголоски раскаяния и скорби. Горюет по потере любимой женщины. Это я могу понять. Но точно не пойму, как за эти годы его не заела совесть. У него самого двое детей! Конченый ублюдок.

Скрестив руки, киваю в знаке приступать. На удачу, он не медлит:

– Мы с Клэр стали любовниками примерно за год до того, что случилось.

– Называй вещи своими именами, – перебиваю я требовательным тоном.

– До того, как она убила Питера, – исправляется он, кашлянув. – Возможно, ты не поверишь в это, Макс, но я любил её. Сильно любил. Она хотела от него уйти, но пеклась о том, что станет нищей, если будет инициатором развода, поэтому ждала, когда он сам пойдёт на этот шаг.

– Ближе к делу. Мне некогда слушать о твоих высоких чувствах. Выкладывай факты, – еле сдерживаюсь, чтобы не пройтись грязным кулаком по его морде. Столько лет прятать убийцу и продолжать помогать ей – это надо иметь мозг размером с мышиные экскременты.

– В ночь пожара она позвонила и сразу рассказала о случившемся.

– Она раскаивалась?

– Клэр была не в себе, Макс. Смеялась и без конца повторяла, что стала свободной. Я испугался, что её упекут в тюрьму, поэтому поместил в клинику, где она провела почти полтора года.

– Сам сесть не боялся?

– Я был вынужден быстро принимать решения без долгих взвешиваний, не думая о последствиях для себя. Я думал о ней!

– Каким образом она убила мужа и почему не предприняла попыток спасти Адриану? – настаиваю на подробностях, чтобы восстановить целостность картины, пока Шилдс разговорился. Часть этой истории я уже знаю, но его объяснение тоже не против послушать.

– Он был зарезан во сне. Она не выдержала нахождения рядом с безумцем, помешанным на любви к родной матери Адрианы.

– Можно подумать, она сама не была безумной, Чак, – колко вставляю я. В голове не укладывается всё, что пережила девочка, которая должна была стать нашей дочерью. Нашей!

– Я искал ей оправдания. Да и врачи подтвердили, что она была в состоянии аффекта. – Это заслуженное оправдание? Надо бы сенатора тоже на психиатрическую экспертизу отправить. – Признаться, вскоре я пожалел о том, что ввязался в сокрытие преступления, но, как ты понимаешь, после драки кулаками не машут. Пришлось идти до конца.

– Что по поводу Адрианы?

– По словам Клэр, она всё видела и потеряла сознание. Ей показалось, что Адриана не дышит, поэтому положила её на кровать рядом с Питером.

Господь Всемогущий…

– Макс, я не желал зла Адриане, клянусь. Когда мои люди сообщили, что её нашли в саду с кровью на руках в невменяемом состоянии, я просто попросил убрать этот факт из первичного осмотра. – С кровью на руках?! Она трогала труп Линдена? Малышка наша… Как же так? – Даже если бы она вспомнила момент убийства, никто бы ей не поверил. Любой специалист списал бы это на шок, ведь результаты экспертизы позже были верифицированы подписями проверенных должностных лиц. Поэтому на этот счёт я был спокоен.

– Зато Клэр не была спокойна! – выплёвываю я гневно. – О том, что Адриана осталась в живых, поведал ей ты?

– Она сама это выяснила спустя несколько лет. Совершенно случайно увидела вашу семью в выпуске новостей. Я старался полностью изолировать её от внешнего мира. Построил для неё дом на ранчо, приставил охрану, не допускал никакого взаимодействия с внешним миром. И всё шло нормально, пока… – Шилдс спотыкается об свои слова. Впервые вижу его таким жалким. Былую респектабельность как рукой сняло. – … пока с ней не познакомился Майлз. Однажды я забыл об осторожности, и он проследил за мной. Так и узнал о любовнице. Но я понятия не имел, что он позже выяснит, кто она, и станет поддерживать с ней взаимовыгодную связь. Ему нужны были деньги, которые я не давал, поскольку знал, что они уйдут на противозаконные шалости.

– В итоге, тебя подцепил на удочку собственный сын?

Сенатор безмолвно кивает и стыдливо отворачивается. Я сижу на расстоянии, но и дышать одним воздухом с ним мерзко. Чувствую себя извалянным в грязи.

– Когда ты узнал, что он помогает Клэр? – продолжаю допрос, лишь бы поживее покончить с этим.

– После похищения Адрианы. Сын под дурью становится неуправляемым, Макс. После того как засветились мои машины, сразу понял, что к чему. В тот момент я осознал, насколько мы близки к тому, что нас раскроют, поэтому снова закрыл Клэр в психушке, а Майлза отправил в альпийский рехаб в надежде остудить их и пресечь дальнейшие попытки навредить вашей семье.

На лбу Шилдса проступает пот, голос дрожит, как и руки в металлических браслетах. На что толкает людей любовь? Хотя какая, чёрт побери, любовь в их случае? Скорее всего, они утешались друг в друге, иначе не продолжали бы строить перед камерами счастливые лица рядом с законными супругами.

– Ты знал о том, что Клэр шантажировала Адриану?

– Нет. Сегодня Рейчел нашла у Майлза документы на женское имя. Её это сильно насторожило, и она сообщила обо всём мне. На фотографии была Клэр, поэтому я и помчался на ранчо, но совсем не ожидал увидеть там Адриану. Всё произошло слишком быстро, Макс. Прости за то, что не уберёг твою дочь, – он сникает, но я не собираюсь лишать его чувства вины, опровергая поспешные выводы.

Однако последняя мысль сенатора лишь укрепляет мою правоту насчёт его неразборчивости в чувствах. Он в самом деле полагает, что я спокойно сидел бы напротив, почёсывая языком, если бы всё закончилось плохо?

– По пути Клэр созналась, что хотела сбежать, так как ей надоело жить в психиатрических клиниках, а для этого ей нужно было много денег. А потом… мы слетели с трассы.

Деньги, деньги… В абсолютном большинстве преступлений так или иначе замешаны эти грёбаные бумажки. Опустошённо откидываюсь на спинку сиденья, уставившись в потолок.

Нам предстоит ещё не одна встреча. Впереди множество разбирательств и явок на очные ставки с участием детей, но на этот раз я обязан довести дело до конца. Все виновные в том, что случилось с Адрианой, будут наказаны по заслугам. Правда, Клэр отвертелась слишком быстро и просто.

Крупные капли, забарабанившие по стеклу, словно призывают посмотреть в окно. Как символично… Труп женщины продолжает мокнуть под усиливающимся ливнем, а всем наплевать. Офицеры в дождевиках снуют туда-сюда, занимаясь своими делами в ожидании криминалистов, а она там одна. Никому ненужная, заброшенная, забытая.

Достойный конец для недостойного человека, которого будет оплакивать лишь дождь.

***

Адриана

Не могу сдержать глупую улыбку, когда, проснувшись, поворачиваю голову вправо и встречаюсь с серыми глазами, в которых отражается такая гремучая смесь чувств, что меня вот-вот разорвёт от количества любви, которое я испытываю к этому самоотверженному парню.

– Привет. – Мой мозг в самом деле выдал это дурацкое слово после всего, что случилось? Мне столько нужно сказать Киллану, но не знаю, с чего начать: одна мысль лезет вперёд другой, и так без остановки. Ладно, спишу свою заторможенность на последствия отравления угарным газом.

– Привет, – он тоже улыбается, вытягивая руку в мою сторону. – Как себя чувствуешь?

Я повторяю его действие, зацепляя наши мизинцы. Расстояния между койками в самый раз хватило, чтобы мы смогли соединиться таким несуразным способом, не свалив стойки с капельницами. Интересно, кто договорился о том, чтобы поместить нас в одну палату?

– Лучше всех. – Плевать на ломоту в теле и першение в горле. Киллан рядом. Только это имеет значение. – А ты? – бегло оцениваю его внешний вид на наличие ожогов, но, к счастью, не нахожу.

– Я ещё лучше.

Он продолжает пристально смотреть, будто не может поверить в то, что я жива. В то, что он смог спасти меня. Спасти нас обоих. Опомнившись, прикладываю свободную ладонь к груди, и чуть слышно выдыхаю, нащупав золотую кисточку.

– Я был аккуратным, – хмыкает он, смекнув, о чём я думаю.

Туманные вспышки о том, как Киллан снимает с моей шеи цепочку и вскрывает наручники концом подвески, побуждают пульс участиться. Дальнейшие кадры нашего чёрно-серо-оранжевого кино смазаны, но и через эту муть помню, как он выносил меня наружу, а потом, удерживая в руках, долго-долго гладил по волосам и лицу, шепча что-то приятное. Помню встревоженного Макса, много людей, маячащих на фоне. Помню его слова, которые просила передать Николь… Слова о том, что в постамате было пусто.

К появлению Макса я уже более или менее пришла в себя и вкратце обрисовала свои «приключения», чтобы он успел принять меры. На тот момент мы не знали, что Доминик не дал беглецам уйти далеко.

Боже, какое счастье – просто помнить… С этого дня я буду сохранять все воспоминания до единого и пересказывать Киллану, чтобы он сберёг их на случай повторной амнезии. Теперь он – моя персональная карта памяти.

– Где ты научился вскрывать наручники? Что ещё ты умеешь, Кроу? – специально подначиваю я.

– Дай подумать… – Приняв вид Сократа, он начинает стучать пальцем по подбородку. – Я умею быть терпеливым.

– Это точно, – соглашаюсь я. Столько лет не выдавать нашу детскую тайну – надо постараться. – Я не хотела обрывать с тобой связь, Киллан.

– Теперь знаю, – кивает он, ещё сильнее сдавливая мой палец. Руки мы по-прежнему не расцепляем.

– Я всё думала, когда до тебя дойдёт, что я – дочь Линденов?

– Так и знал, что ты смеялась надо мной, засранка, – цокает он языком. – Уж извини. Моего IQ в одиннадцать было недостаточно, чтобы догадаться, что Лиана – это Адриана.

– А то, что на отправленном рисунке «мы» – это абстрактные кляксы, до жути похожие на картины возле лестницы, тебя не смутило? – смеюсь я, вспоминая тот шедевр, что Кроу так долго хранил. Единственное, что мне нравилось в абстракционизме – вводить всех в заблуждение. Я кайфовала от создания собственных шифров что в рисунках, что в словах.

– Я был слишком наивным влюблённым дурачком. Верил каждому твоему слову с первой встречи.

– Хочешь сказать, ты влюбился с первого взгляда? – Моё лицо начинает полыхать, а щёки болеть от напряжения из-за неугасающей улыбки. Я счастлива сейчас. Безумно. До ужаса счастлива.

– Похоже на то, – отвечает он, понизив голос.

– Когда я увидела твоё кислое лицо в нашем доме, ужасно захотела с тобой познакомиться, но подумала, что ты откажешься, узнав, что я – дочь этих снобов.

– Выходит, я тоже понравился тебе сразу? – Киллан с любопытством изгибает бровь, ожидая полного раскрытия карт.

– Очень. Ещё никто не смотрел на мои каракули с таким неподдельным интересом.

Мы затихаем на какое-то время. Осмысливаем всё, что пережили. Осознаём, как много значим друг для друга.

В окно начинает светить мартовское солнце, бросая первый луч на красивое лицо моего любимого мужчины. Настоящего мужчины. До боли хочется прижаться к нему и уткнуться в плечо, почувствовать на себе его руки и прикоснуться самой.

Бросаю взгляд на пакет с препаратом и, увидев, что он пуст, хватаю бинт с тумбочки рядом и немедля выдёргиваю иглу из вены.

– Адри! – возмущается Кроу, пока я профессионально обматываю локоть.

– Ш-ш-ш, пациент, – настала моя очередь на него шикать. – Вам нельзя нервничать.

Быстро обхожу койку и, откинув простыню, которой были прикрыты его бёдра, ныряю к нему, с ходу прижимаясь губами к щетинистой щеке. С грустью подмечаю, что он не брился несколько дней. Про результат драки с Домиником на носу лучше вовсе промолчу. Пока промолчу. Нам предстоят затяжные разговоры обо всём на свете.

– Валяться вдвоём на больничной койке становится подозрительной традицией, – весело бухтит он, а я покрываюсь мурашками, вспоминая наш поцелуй в больнице после похищения.

– Неважно, где. Важно, с кем.

Кроу прижимает меня свободной рукой и целует в макушку. Это место стремительно нагревается от его дыхания, и я мгновенно млею.

– Адри, – произносит он в мои волосы, – я пойму, если ты решишь ни о чём не рассказывать, но ты должна знать главную вещь: я хочу разделить это с тобой, понимаешь? Вдвоём тащить груз всегда легче.

Только сейчас вспоминаются его слова перед тем, как мне вкололи что-то сонное: «Я всё знаю, малыш, всё знаю… Прости». За что он просил прощения? В том, что со мной сделали, его вины быть не может.

– Киллан, – обращаюсь к нему, размеренно гладя ладонью открытую область под шеей, – ты влюбил меня в себя ещё сильнее.

– Боюсь прогнозировать, как ты будешь меня любить через пару лет, – самодовольничает он.

– А я больше ничего не боюсь. До сих пор поверить не могу, что ты готов был умереть вместе со мной. – Вязкая слюна собирается в горле, нос щекочет – верные симптомы очередной порции слёз, но на этот раз слёз облегчения и невообразимой радости.

– Зато теперь ты знаешь наверняка.

– Что знаю?

– Что я люблю тебя больше жизни и никому не отдам. – Прижавшись губами к моему уху, он добавляет уже полушёпотом: – Даже тому парню сверху.