Адриана

– Почему здесь, Нил? – голос женщины пронизан недоумением. – Кровать маленькая.

– Внизу камеры, а пятилетка не заметит, если мы случайно наследим. Не стоит рисковать, а то мне больше не доверят присматривать за их домишком. – Последующий шорох, звуки расстёгивания пряжки, неразборчивый шёпот – и меня перекашивает от картины, нарисованной в воображении.

Это какой-то сюр. Стать свидетелями чужого секса – не то, чего бы я желала. Не считаю себя ханжой и эротику смотрела не раз. Но то, что я представляю сейчас, далеко от профессионального кино. Там обычно всё эффектно: и стоны, и позы, да и выбрать можно то, что по вкусу. В реальности выбора никакого нет. В придачу ко всему, у мужика одышка, а когда становятся слышны ещё и противные похрюкивания, я вовсе закрываю уши ладонями и крепко зажмуриваюсь.

Спина покрывается испариной, а по груди тягуче скатывается капля пота, которую невыносимо хочется стереть. Киллан притискивает меня к себе и кладёт ладони поверх моих, помещая в заветный вакуум, в котором гораздо спокойнее и безопаснее. Скачущий пульс постепенно сглаживается, замедляется.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Сердце так гулко отчеканивает свой ритм, словно меня погрузили под воду с головой. По хребту прокатывается внезапный озноб. Удивительно. Мгновение назад было нестерпимо жарко, а теперь холодно настолько, будто я провалилась в ледяную прорубь. Медленно открываю глаза, прислушиваясь к себе, и вижу то, что вынуждает затаиться. Замереть, как в детской игре «Море волнуется раз».

Мой взгляд упирается в створки жалюзийных дверей, и через узенькие щёлочки я что есть силы всматриваюсь в сумрак комнаты. Это могло бы быть потайным местом для игры в прятки, но оно было выбрано для другой цели. Мной двигал не азарт и не беспечная радость от своей находчивости, а суеверный ужас. Боюсь шумно дышать, боюсь отвлекаться даже на внутренние мольбы о том, чтобы меня не нашли. Может, он не будет искать в гостевой спальне?

Протянув руку вправо, нащупываю ручку швабры, которую я приготовила заранее, чтобы защититься, если понадобится. На этот раз не дам себя тронуть, чего бы это ни стоило. Мне нужно проверить кое-что, хоть и страшно. Очень страшно. Знаю, что с ним делается, если перечить его указаниям, а сделала я фактически это: не отправилась после ужина к себе.

Когда отец успел превратиться в изверга, и что плохого я ему сделала? И мама… Мама тоже на его стороне. Она постоянно на меня кричит, а вчера впервые ударила по лицу за то, что я посмела спуститься вниз в ночной сорочке. Мне всего лишь хотелось попить перед сном, но, кажется, моё появление чем-то помешало родителям. Мама сидела у папы на коленях, но, увидев меня, разозлилась. После пощёчины я сразу развернулась обратно, испугавшись, что реакция отца будет ещё хуже. Он может отлупить ремнём за малейшую провинность и обозвать словами, за которые обычно родителей вызывают в школу, если их услышат от детей. Но даже такой вид наказания – ничто, по сравнению с тем, как он начал на меня смотреть.

По-хищному.

Я стала рассеянной, многое забылось, но этот взгляд проник под кожу: острый взгляд коршуна, готового растерзать безобидного птенца. Именно так он разглядывал меня за ужином, прищуренно оценивая сверху донизу, и я догадалась, что последует потом. Утром обнаружу новые синяки, не помня, откуда они взялись.

За последние месяцы я несколько раз просыпалась с дикой болью между ног, не понимая, что происходит. Мышцы безжалостно ныли, болела голова и каждая косточка на теле, а не так давно я заметила на запястьях странные красные следы. Откуда они? Доктор Маккензи уверял, что я сама причиняю себе боль во сне, поэтому должна лечиться.

Как это – сама? После первого раза я жутко перепугалась. Или это был второй? Сейчас уже сложно сказать достоверно.

Но разве нормальные люди могут себе вредить? Я что, чокнулась, как герой Леонардо Ди Каприо из «Острова проклятых»? Только это побудило меня исправно принимать витамины, лишь бы снова стать здоровой, как раньше. Лишь бы не быть изгоем. Но этот препарат пока помогает только впасть в ночное забвение и спать мертвецким сном. У него не получается залатать всё новые и новые дыры в памяти.

Меня отлучили от школы, посадив на домашнее обучение, но мне очень не хватает привычного общения и прогулок. Знаю, что он не осуждал бы мои странности. Точно не осуждал бы. Вот только и телефон был отобран. Якобы его плохое влияние на детский мозг доказано учёными.

Меня выручают только рисунки и секретный дневник. Я каждый день перечитываю то, что писала накануне и в предыдущие дни, чтобы помнить… Я не всегда просыпалась с ощущением, будто ночью билась о стену, чему на первых порах бурно радовалась, отражая свои эмоции в строчках текста. Ведь я была уверена, что это всё заслуга лечения. Но как раз благодаря дневнику я и обратила внимание на закономерность: чаще всего отец меня игнорировал, закрываясь в кабинете, и в эти моменты я была почти счастлива, проводя время за рисованием и многочисленными письмами лучшему другу, которые никогда не будут отправлены. Но после таких ужинов, как сегодня, после таких взглядов… итог был почти одинаковым.

Запись, сделанная несколько недель назад, и надоумила незаметно вытащить таблетку изо рта, прикинувшись, что вытираю рот салфеткой.

Я должна запомнить причину этих синяков!

Даже если этой причиной всё же окажусь я.

Но начать нужно с малого: дождаться, когда родители лягут спать. Затем я пойду к себе, накроюсь мягким одеялом и впервые за долгое время усну обычным сном. Если, как говорит мистер Маккензи, я делаю подобные вещи с телом сама, то быстро проснусь, и всё прекратится. Так ведь?

Когда в комнате включается свет, делаю глубокий вдох. Огромная тень появляется в проходе, но глубоко внутри ещё тлеет уголёк надежды, что отец просто решил отыскать меня и пожелать спокойной ночи.

Палка от швабры жжёт ладонь, которую я поднимаю всё выше по мере приближения папы к шкафу. Губы начинают мелко дрожать при виде выражения его лица, окончательно потушившего тот самый уголёк.

У меня всего одна попытка. Одна. Господи, помоги мне. Пожалуйста. А что потом? Потом попробую позвать маму, которая кинется к нему, а я в это время украду её телефон и вызову полицию. Попрошу, чтобы меня от них забрали. Они всё равно меня не любят. Разлюбили. Лучше оказаться в клинике, если я вправду больна, но вдали отсюда.

Втягиваю воздух носом, когда вижу его руки, протягиваемые к ручкам дверей. Три, два, один…

Они резко откидываются в стороны, на секунду ослепляя светом от потолочной люстры, но я с воплем замахиваюсь на отца, успев заметить торжествующую усмешку. Он ловко перехватывает палку, которую уже через мгновение вырывает из моих рук и отшвыривает в сторону. Сжимаю ладони в кулачки, готовая отбиваться ими, но в следующий миг мужская лапища рассекает воздух перед лицом, и всё гаснет с жутким трезвоном в голове от крика. Моего крика.

– А-а-ах! – женский визг побуждает разжмуриться, и я встречаюсь с темнотой глухих дверей перед лицом.

Боже, что это… Что это?

Жарко. Мне снова адски жарко, и я хватаю воздух ртом, чтобы не дошло до удушения. Пытаюсь уцепиться за образ мальчика, о котором размышляла маленькая я, но он рассеивается на микроскопические частички и исчезает.

Ладони Киллана по-прежнему покоятся поверх моих в попытке заглушить вой тётки, которой поначалу не понравилась кровать, а я думаю о той девочке, что стояла на этом месте много лет назад.

В животе начинает вихриться тошнотворный узел. Боюсь, меня вырвет прямо здесь, и тогда нам конец.

– Дыши. Слышишь? – приподняв мою ладонь от головы, Киллан нашёптывает успокаивающие слова в образовавшийся зазор. – Давай со мной. – Его грудная клетка позади высоко поднимается и опускается, и я послушно следую просьбе. Мы синхронизируем наши дыхательные ритмы, и мне относительно легчает.

Случка тех двоих по ту сторону шкафа, наконец, подходит к логическому завершению, и через несколько минут они уходят, шаркая ногами и то и дело охая. Свет гаснет, погружая нас в долгожданную тишину.

– Прости, малыш, – Киллан прижимается губами к щеке. – Всё в порядке?

Нет, Киллан. Нет!

– Да. Вроде бы. – Хорошо, что кратковременное колебание можно списать на оторопь от того, что мы едва не попались.

– Стой тут. Я схожу проверить, где они. Если вдруг меня поймают, ты знаешь, откуда выходить.

Киллан мягко сдвигает моё окоченевшее туловище в сторону, чтобы выйти из шкафа, но я судорожно вцепляюсь в его руку, стоит ему ступить на пол.

– Я с тобой.

– Нет, – отрезает он, хмурясь.

– Я. С тобой, – проговариваю, сжав губы, и выхожу в спальню вслед за ним.

Ни за что не останусь в этом вертикальном гробу похороненной заживо. Плевать, если дело закончится полицейским участком, но Кроу один не уйдёт.

– Мы пришли вместе и уйдём тоже вместе, – ставлю точку, стирая немой вопрос в потемневших глазах.

***

Киллан

Как только мы выходим через задний двор к машине, Адриана вырывает свою ладонь из моей и отбегает в сторону кустарников. Её выворачивает на белый снег, что охренеть как пугает. До такой степени переволновалась? Метнувшись к ней, кладу ладонь на спину и просто поглаживаю, чтобы хотя бы немного успокоить.

– Не надо, иди в машину. Пожалуйста, – уговаривает она, всхлипывая в перерывах между рвотными позывами.

– Не сотрясай воздух зря, Адри. Никуда я не уйду. – Выдыхаю вверх, наблюдая, как струя углекислого газа превращается в белый пар. Курить захотелось. Чертовски сильно. Кажется, у меня где-то завалялась начатая пачка.

Не знаю, сколько проходит времени, но, когда Адриана поворачивается ко мне, вытирая рот тыльной стороной ладони, вижу в глазах странное выражение. Нечитаемое.

– Иди сюда. – Притягиваю её к себе, надев капюшон на голову, чтобы не замёрзла.

Она не противится. Жмётся, как уличный котёнок, запустив руки под мою куртку. Обнимаю её, хотя единственное желание сейчас – свалить отсюда немедленно. От этого чёртового дома одни несчастья.

– Киллан, как считаешь, можно оправдать человека, совершившего смертный грех? Ты бы оправдал? – еле слышно спрашивает Адриана.

– Ты про который? Блуд? – отшучиваюсь с учётом ситуации, в которую мы влипли, чтобы избавиться от возникшего напряжения. Не дождавшись ответа, отрываю её голову от своей груди в желании наладить зрительный контакт. Меня встречают синие глаза, застланные слезами. – Адри, что тебя беспокоит?

Её напугало, что мы слышали чужое совокупление? Подумала, что тот чувак притащил любовницу? Так вроде не маленькая девочка, чтобы принимать это так близко к сердцу. Тем более до тошноты.

– Я хочу всегда быть только твоей, – произносит после затянувшегося молчания.

– Ты и так моя. Так было и так будет, поняла? – Дожидаюсь кивка, хоть и не особо уверенного, и, бережно отстранив от себя, тяну Адриану за руку к машине.

Оказавшись внутри, она сразу набрасывается на минералку, а я завожу машину и, завернув на другую улицу, снова паркуюсь. Отыскав пачку сигарет, приоткрываю окно, закуриваю и делаю глубокую затяжку. Поездка сюда была большой ошибкой. Ничего сверхъестественного не случилось, но тревожное чувство не вытесняется даже никотиновым ядом.

– Будешь? – предлагаю ей покурить тоже, и она не отказывается.

Затягивается, прикрывая глаза, и, выпустив облако дыма в своё открытое окно, возвращает сигарету обратно.

– Это всё? – Изучаю её, улыбаясь.

Адриана печально кивает и отворачивается, рассматривая чей-то дом справа.

– Давно не курила. Лучше не начинать.

– Я тоже, но сейчас захотелось, – выдохнув очередной клуб серого дыма, всё же спрашиваю: – Скажи, что с тобой? Испугалась, что нас посадят?

– Наверное.

– Тогда я бы ходатайствовал о совместной камере, – парирую я в надежде вернуть ту Адриану, которая ответила бы взаимным сарказмом.

– Кроу, я ценю то, что ты сейчас делаешь, но давай просто поедем домой? – просит, по-прежнему не поворачиваясь ко мне, и я сдаюсь.

Вечерок выдался чересчур концентрированным, поэтому решаю пока оставить Адри наедине с собственными размышлениями, чтобы не усугублять её настроение. Только бы она не надумала очередную глупость, которая застопорит тот подъём в гору, который я ощущал последние недели.