Степь тянулась бесконечно.

Она то расстилалась по обе стороны дороги ровным шелковым ковром нежнопепельного ковыля, то взбиралась на отлогие холмы, то опять спускалась в долину.

За каждым новым холмом, казалось, откроется неожиданное: может быть стайка деревьев над узенькой говорливой речкой, пробирающейся между камнями, или лужайками с какими-нибудь необычными цветами, или, наконец, замаячат дальние очертания приближающейся деревни, но стоило подняться на вершину холма и обманчивое ожидание исчезало: кругом, сколько видел глаз, расстилалась все та же степь.

Трех путниц, которые подпрыгивали на тряском ходке, бойко катившем по широкой дороге, эта картина, повидимому, нисколько не утомляла. Они с восхищением смотрели вокруг, и каждый раз, когда ходок, набирая скорость, переваливал через очередной холм, кто-нибудь из них с восторженным изумлением восклицал:

— Ты посмотри, опять степь!

От ветра седые волны прокатывались по ковылю, отчего степь казалась серой и совсем лишенной зелени. Три женщины наслаждались покоем и необычайной тишиной, сменившей сутолоку на станциях, надоевший стук колес, перебранку изнервничавшихся людей и плач усталых детей.

Александра жмурилась от солнца, то закрывая, то открывая глаза, и все время повторяла:

— Ах хорошо! Вот хорошо!

— Хорошо! — каждый раз откликалась Женя.

— Оно-то хорошо, да трясет здорово, — сказала Лена, болезненно морщась от толчков. Она надвинула шелковую косынку на самый нос и сидела, отвернувшись, спиной к солнцу.

— Боишься загореть? — насмешливо спросила Александра.

— Ну да…

— Небось и крем от загара с собой взяла?

— Взяла.

— Вот, вот… пригодится. Возле молотилки или навоз чистить.

— А я в контору куда-нибудь, — сказала Лена, упираясь обеими руками в дно телеги, чтобы не так трясло.

— Ну как же, там специально для тебя контору откроют!

Ванюшка, двенадцатилетний возница, хмыкнул. Он представил, как вот эта барышня с крашеными ногтями и в шелковом платочке станет с вилами возле молотилки и будет отгребать полову.

— Что, Ваня, далеко еще до Михайловского? — спросила Женя.

— А вот дол переедем, там уж видать будет.

— Мама, а где мы там будем жить? — в который уже раз спрашивал пятилетний Владик.

— В какой-нибудь квартире, сынок, — ответила Женя.

— А кровати у нас нет. И стола нет. — Помолчав он прибавил: — И кастрюлей.

— Найдем, — неопределенно ответила Женя.

Телега мягко покатила по ровной дороге, поросшей короткой травкой. Лена облегченно вдохнула и, мечтательно вглядываясь в степной простор, сильным, звонким сопрано затянула:

Александра подхватила негромко, фальшивя и не выговаривая украинского «ы». Она была русская, из-под Тулы, и, хотя лет двадцать прожила на Украине, все еще спотыкалась на этом «ы».

Теперь вдруг они почувствовали, как далеко оказались от родных краев. Вспоминалось, как две недели тому назад на вокзале в Магнитогорске услыхали по радио, что их родной город оставлен советскими войсками. Сквозь серую сетку дождя смотрели они на незнакомые места и думали: «А у нас хозяйничают фашисты…»

Уже разлилось зловещее зарево пожара над Белой Церковью, уже появились на улицах люди, бежавшие из соседней области, а Женя все еще думала: «Нет! Не может быть… Скоро все изменится… И наш город они не возьмут, не могут взять…»

Весь ужас войны и громадную опасность, нависшую над Родиной, она поняла лишь третьего июля, слушая по радио выступление товарища Сталина. Она поняла, что мирная жизнь кончилась, что война будет продолжаться долго, что враги сильны, они занимают наши города и села и, может быть, займут и их город. Не нужно больше заканчивать на заводе ново-трубный цех, в только что отстроенном оперном театре не состоится ни один спектакль, строить больше ничего не нужно. Наоборот, нужно разрушать, уничтожать, создавать врагу невыносимые условия…

И ей стало стыдно за свое упрямое «Нет! Нет!». Может быть, она уже никогда больше не увидит Николая. Зачем она так наспех простилась с ним, почему они не провели вместе последний день перед его отъездом на фронт?

— Мама, вон башню видно! — закричал Владик.

— Это у нас амбар, — сказал Ванюшка.

— Михайловское? — спросила Александра.

— Оно самое. Ну-ну, в-вы! — мальчик присвистнул на лошадей.

Солнце село, и сразу стало очень прохладно.

— Далеко заехали… — сказала Лена, вздыхая и кутаясь в теплую кофточку.

— Далеко и надолго, — задумчиво ответила Женя, вглядываясь в деревню, вытянувшуюся двумя шеренгами бревенчатых изб, и вспоминая, как плыли мимо эшелона белые хатки в густой, темной зелени фруктовых садов, как кивали, будто прощаясь, желтые, тяжело свисавшие головы подсолнухов, как тянуло острым запахом растений в раскрытую дверь вагона от буйно разросшихся огородов, подступавших к полотну железной дороги.

Ребятишки, облепившие большое деревянное крыльцо сельмага, увидев въехавшую на площадь телегу с приезжими, молча перетолкнулись локтями и со всех ног бросились бежать к конторе колхоза. Уже издали послышались их звонкие голоса.

— Вакуированные приехали!

— Дядя Степан, вакуированные приехали!

— Три бабы и мальчонка с ими!

Егор Васильевич Вешнев и Степан Сыров стояли на галлерейке, поджидая подводу.

— Ты, что ли, Ванька? — спросил Степан, вглядываясь в быстро наступившую темноту.

— Мы, — важно ответил Ванька.

— Нам сюда заходить? — спросила Женя, снимая Владика с подводы.

— Милости просим! Пожалуйте! — ответил Егор Васильевич, идя навстречу. — Вещи не троньте, — обратился он к Александре. — Сейчас мы вас по квартирам определим…

В конторе колхоза стоял плотный махорочный дым. Вдоль стены на лавке сидело несколько человек, у стенки стояла кладовщица с пожилой колхозницей. Они с любопытством рассматривали приезжих и вполголоса переговаривались. Егор Васильевич, быстро перебегая небольшими глазками по лицам эвакуированных, приветливо, с улыбкой расспрашивал их.

— Кто такие, откуда, где мужья? Это ваш парнишка? — спросил он Александру, которая показалась ему старше остальных.

— Нет, мой, — сказала Женя.

— Вот как? А я думал — девица… Мужик на фронте?

— На фронте.

Степан Сыров молчал, раскуривая козью ножку.

— Значит, такое дело, Иван, — повернулся Егор Васильевич к одноглазому старику, сидевшему на лавке. — Где у нас квартиры-то? У Матрены Андрохиной, у Василь Ефимыча…

— У Матрены горница свободна, у Машки Сычевой, к Василь Ефимычу можно… — сказал старик.

— Нам одну квартиру. Мы хотим жить вместе, — сказала Александра.

— Можно.

— У Матрены им само лучше будет… — сказала кладовщица. — Изба у ей просторна, чиста. И она сама с девчонкой, — пояснила она Лене.

— Ну вот, давайте к этой… Матрене, — сказала Лена, у которой страсть к чистоте доходила до смешного. — А она согласится нас взять?

— Зачем не согласится? — отозвалась от стенки пожилая колхозница.

— Ну, айдате к Матрене, коли так… — сказал Егор Васильевич. — Вот что, товарищ Сыров… выпиши товарищам там хлеба, мяса, коли есть.

— Выпишем, — коротко ответил Сыров.

Все вышли на галлерейку. Стоявшую: у крыльца телегу поглотила черная, густая тьма. Слышно было только, как пофыркивала и позвякивала уздечкой лошадь. Воздух был прохладный и чистый, с запахом кизячного дыма.

Приезжих поразила необычайная тишина этой незнакомой ночи. В ушах у них еще жили ночные городские звуки: звонки трамваев, вой сирен, непрерывный грохот грузовых машин, торопливые шаги по асфальту многочисленных прохожих… А теперь у них было такое ощущение, будто уши заложены ватой.

Александра, как все близорукие люди, обладавшая плохой зрительной памятью, тыкалась по галлерейке, забыв, с какой стороны крыльцо. Кладовщица взяла ее за руку и потащила куда-то вниз, в темноту.

— Айдате со мной в кладовую, возьмете хлеб и мясо, — сказала она.

Завхоз Иван встретил их у Матрениной избы. Матрена стояла в сенях, высоко подняв керосиновую лампу под жестяным кругом. Лицо у нее было запыленное, усталое, голова повязана маленьким клетчатым платком. Нахмурившись, она вглядывалась в темноту.

Шестилетняя Шурка тоже стояла на крылечке, нетерпеливо поджидая приезжих.

— Можно войти? — спросила Женя, осторожно ступая в темноте с дремлющим Владиком на руках.

— Входите, — делая ударение на «о», как и все жители деревни, ответила Матрена.

Она показалась приехавшим неприветливой и сердитой. Женя, как наиболее щепетильная, подумала, что колхоз вселяет их против желания хозяйки и поторопилась объясниться:

— Нас направили из правления колхоза. Может быть, мы стесним? Тогда мы попросим, чтобы нам дали другую квартиру. О плате мы договоримся, если…

Матрена повесила лампу на железный крюк, свисавший с потолка, и, не глядя на приезжих, сказала:

— Какую ж другую? Разве что у Машки Сычевой? Так вам там не поглянется… Тесно и ребятишек пятеро.

— У Машки Сычевой им не подойдет… — сказал Иван, раскуривая махорочную закрутку от трута.

Все неловко помолчали.

— Вот погляньте горницу… Небось, уместитесь? Только вот кровать одна, — сказала Матрена.

— Это ничего, мы и на полу, как-нибудь…

— Зачем на полу? Кровать достать можно. Вон у шабренки на дворе стоит ненужная.

— Так как мы договоримся? Сколько вы за квартиру?.. — опять неловко начала Женя.

— Небось, не к спеху, — сердито сказала Матрена. — Вот давайте устраивайтесь. Парнишка-то заснул у тебя… Чего стоишь? — обратилась она к молчаливо стоящему Ванюшке. — Неси вещи-то.

Чувство неловкости прошло у Жени, когда Матрена обратилась к ней на «ты». Она присела на лавку у стола, держа Владика на руках. Александра и Лена вместе с Ваней носили вещи. Шурка терлась возле печки, переступая босыми ногами и молча разглядывая приезжих.

— Вы положите мальчонку на кровать, — сказала Матрена, направляясь с ведром в сени. — Я вот сейчас сдою корову, а потом можно будет самовар поставить? — полувопросительно сказала она.

— Самовар? — удивилась Лена.

— Не беспокойтесь, нам не нужно ничего… Мы так устали… устроимся и ляжем, — сказала Женя.

— Ну, как хотите, — отозвалась Матрена, выходя в сени.

Александра распаковывала вещи, Лена с удовольствием осматривала чистую горницу, блестящие яркожелтые полы, деревянную кровать, застланную белым узорным покрывалом, с горкой цветастых подушек, стену, заклеенную картинками из газет и журналов и густо увешанную семейными фотографиями. В углу висел портрет Ленина, украшенный бумажными цветами.

Они поужинали остатками масла и варенья и, наскоро постелив постели, с наслаждением растянулись, собираясь впервые за месяц выспаться.

Женя опустилась на мягкую хозяйскую перину и прерывисто вздохнула, подумав: «Вот началась новая жизнь. Какова-то она будет?» Она попробовала представить себе, что это будет за новая жизнь, но не успела уловить ни одной ясной мысли, как уже заснула. Александра, не вспоминая прошлого и не думая о будущем, заснула, едва опустив голову на подушку.

Только Лена лежала с широко раскрытыми глазами и тихо, стараясь, чтобы не услышали, сглатывала слезы, внезапно до боли сжавшие ей горло.

Здесь, в уральской деревне, за три тысячи километров от Д., она навсегда теряла надежду когда-нибудь увидеть Виктора, поговорить с ним, что-то исправить, может быть, вернуть его любовь. Теперь, спустя полтора года после того, как они расстались, она видит, что все могло быть иначе. Глядя в темноту, Лена горько усмехается. «Личная жизнь»! Как жаль, что в эту личную жизнь еще мало вмешиваются и не ставят во-время «в угол» за всякие глупости. Ах, если бы ее хорошенько отшлепали в свое время, хотя бы тогда, когда она тайком от Виктора бежала к врачу… Боялась подурнеть, обложиться пеленками… Хотелось танцевать, вертеться на одной ножке, приятно было нравиться всем этим молодым людям из ОКС’а, которые пялили на нее глаза… Разве ей мало было любви Виктора? Да, можешь ворочаться теперь в постели и перекладывать подушку, которая все равно не станет от этого удобней. Можешь не спать и называть себя дурой, все равно уже ничего нельзя изменить! Так оно и было: сначала он ее любил, потом терпел ее капризы, потом что-то изменилось, когда она не захотела иметь ребенка, будто вдруг порвалась основная нить, которая связывала их, потом появилась «эта»… О, «эта» не побоялась подурнеть и поторопилась родить двойню. Можно представить себе, как он с ними носится… Нет, лучше не представлять, иначе не остановишь этого потока слез, которые неизвестно откуда берутся…

Да, теперь уже все кончено. Он, наверное, на фронте, как и все, и не она его провожала на вокзал, не на нее он посмотрел в последний раз из вагона, а на ту, блондинку с прищуренными глазами…

Лена тихонько застонала. Теперь она потеряла его навсегда. Даже написать ему она не может, потому что не знает, где он… Написать? Неужели она могла бы еще писать?

На этот вопрос Лена не успела ответить, погружаясь в глубокий сон, сквозь который еще уловила тоненький голосок Шурки и осторожное звяканье ложек об эмалированную миску.

Она проснулась раньше всех. Выйдя в кухню и не найдя рукомойника, Лена зачерпнула железным ковшом воды и вышла умываться на крылечко. Шурка стояла, плотно прижавшись к стенке, большой рыжий кот терся возле ее ног, выгибая пушистый хвост.

— Где твоя мама? — спросила Лена, с удовольствием плескаясь холодной водой и вдыхая непривычный запах крестьянского двора: запах свежего сена и навоза.

— На поле, — помолчав, сказала Шурка. — А чё они у тебя в дырьях? — вдруг спросила она, ткнув пальцем в Ленины босоножки.

— Зачем в дырьях? — весело ответила Лена, подражая местному диалекту. — Это такой фасон, — и она потрепала мокрой рукой лохматую белобрысую головенку Шурки.

Вчерашняя тоска вместе с проглоченными слезами ушла куда-то глубоко, освободив место для новых впечатлений, для новых забот.

Когда Женя и Александра проснулись, Лена, мурлыча песенку, уже несла в комнату кувшин молока, нетерпеливо поглядывая в затянутое поджаристой пенкой горлышко.

— Ну, лодыри! Сколько можно спать? Я зверски хочу есть.

— Где ты достала молоко?

— У шабры, — смеясь, сказала Лена.

— Что такое «шабра»? — спросила Женя.

— Представь себе, так называется соседка.

После завтрака приводили в порядок вещи. Женя и Лена с сомнением разглядывали свои смятые нарядные платья, оборочки, кружевные воротнички. Получалось так, что нечего было надеть. Александра, постоянно носившая только блузки и юбку, была в выгодном положении.

Лена, нежно поглаживая свое лучшее пунцовое платье, не без горечи думала: «Вряд ли придется его скоро надеть. Не к чему теперь нарядно одеваться». Она вздохнула.

— Ты думаешь, нам не удастся устроиться где-нибудь в конторе? — спросила она Александру:

— Ну ее, эту контору! — сказала Женя.

Александра промолчала, а потом сухо, отчужденно ответила:

— Я приехала не устраиваться, а работать.

— Да, да, вот именно! Работать! — горячо подхватила Женя. — Нужно итти в колхоз.

— Ну, конечно, — сказала Лена, склонив над чемоданом вспыхнувшее лицо. — Я ведь только о том, что трудно будет привыкнуть…

Она искоса взглянула на Александру. Чорт знает, что та подумала? Будто она и сама не знает, что война, что нужно много работать. Конечно, если бы она была уверена, что ее работа в колхозе будет более полезна, чем ее привычный труд, тогда кто говорит…

Из них троих меньше всего канцелярским работником была Александра. По своей специальности нормировщицы она большую часть времени проводила в цехах, среди рабочих. Писала она неохотно и только самое необходимое, в глубине души считая, что экономисты — это какая-то выдуманная профессия, без которой можно было бы и обойтись, С Леной Мищенко у нее нередко были стычки из-за не во-время поданной отчетности и сводок.

Женя, закончив семилетку, с одинаковым жаром мечтала о самоотверженной работе врача и о светлой деятельности учительницы, но без особого труда дала уговорить себя родителям и поступила в бухгалтерскую школу. Пусть, пока она станет бухгалтером, ведь впереди масса времени! Времени оказалось в обрез: четыре года на школу, три года работы после школы, Николай, Владик, привычка к установившемуся образу жизни и… в двадцать восемь лет острое сожаление о том, что стала не тем, чем хотела.

Кем хотела? Сказать по правде, она и теперь этого не знала… Часто она ловила себя на чувстве, очень похожем на зависть, смешанную с восторгом, читая о рекордном урожае свеклы, собранном какой-нибудь звеньевой, о новом препарате, открытом врачом, о талантливой пьесе, написанной неизвестным до того драматургом.

Что можно сделать в бухгалтерии? Каждая сумма должна быть записана дважды: в дебет одного или нескольких счетов и в кредит одного или нескольких счетов… Попробуй придумать что-нибудь другое! А хотелось что-нибудь сделать. Самой, собственными руками. Не спать ночей, искать, переделывать, переживать горечь неудач, а потом с захватывающим дыхание восторгом поймать долго ускользавшую мысль, последнюю, решающую, и день за днем, час за часом воплощать ее в вещь, в свое творение… Какое? Она не знала, какое. Какое-нибудь. Что-нибудь нужное, очень нужное и полезное многим людям, всей стране. Но цифры никогда не давали ей додумать до конца. Они настойчиво лезли в глаза, в уши, требовали, чтобы их разнесли по оборотным ведомостям, сбалансировали, сверили, вывели сальдо…

Приехав в деревню, Женя твердо решила итти работать в колхоз. Довольно цифр, она должна научиться делать вещи. Особенно теперь. При одной мысли, что война идет, а она еще ничего полезного не делает, у нее загорались кончики ушей. С легкой насмешкой она наблюдала за Леной, которая, очевидно, непрочь была окопаться в какой-нибудь конторе, чтобы не испачкать своих шелковых воланчиков.

Они еще очень мало знали друг друга, хотя уже перешли на «ты» — сблизили их совместная эвакуация и месяц в дороге.

Через некоторое время вещи были разложены. Найдено было место для платья, посуды и чемоданов. Лена уселась штопать чулки, Женя, не отличавшаяся большим рвением к домашним делам, уткнулась в потрепанный журнал «Крестьянка», а Александра, сидя на крылечке, наблюдала, как Владик знакомился с Шуркой.

Было еще тепло. Владик в одних трусиках, босиком, обежал незнакомый двор и подошел к маленькой хозяйке.

— Это ваш кот? — спросил он, протягивая руку к пушистому рыжему хвосту.

— Наш, — сказала Шурка.

— А собака у вас есть?

— Нету.

— А у нас был Рекс, только он остался дома. Он нас на вокзал провожал, — печально сказал Владик. — Он теперь, наверно, голодный… А у вас не бомбят?

— Чего? — спросила Шурка.

— Бомбы не кидают у вас?

Шурка неопределенно покрутила головой — она не видела, как кидают бомбы.

— А у нас бомба попала в один дом… р-раз! Весь дом взорвался и всех поубивало.

— Небось, страшно?

— Да… Теперь они его убьют.

— Кого? — спросила Шурка.

— Рекса. Они, фашисты, всех убивают.

Александра задумчиво смотрела на голые ножки Владика, на его широконосое оживленное лицо, на белый шелковистый чубчик и думала, что хорошо было бы, если бы по двору шагал еще один такой же, нет, двое — мальчик и девочка, у которых до смешного были бы похожи нос или улыбка на ее улыбку, только пусть бы у девочки был другой характер… Пожалуй, поздновато ей об этом думать. Как быстро летят годы! Давно ли было двадцать и казалось, что впереди еще много времени и все можно успеть, а прошло каких-нибудь семь лет и оказывается, что уже кое в чем опоздала. Спешила учиться, спешила овладеть специальностью, хотелось везде поспеть в общественной работе, а любовь откладывала на «потом». Задумчиво усмехаясь, Александра качает головой. Так ли это? Хитришь, Александра! А разве ни в чем не виноват твой характер?

Из какого-то непонятного упрямства она одевалась так, что казалась старше своих лет и менее привлекательной, чем была на самом деле. С восемнадцати лет носила длинные юбки, какие-то кофточки, стягивающие шею, всегда одного и того же цвета и фасона, туфли на старушечьих, низких каблуках, и, может быть, потому, что над этим не раз добродушно посмеивались, она уже не хотела переменить свой наряд.

С мужчинами она обращалась суховато, не позволяя себе ни шутки, ни лишней улыбки. И вот так случилось, что никому не приходило в голову взять ее под руку и повести тот разговор, в котором, почти ничего не говоря, успевают все же сказать очень многое. Принятый ею тон, прикрывавший в сущности застенчивость, магической чертой ограждал ее от всяких ухаживаний.

Детей она любила страстно — всех возрастов, красивых и некрасивых, мальчишек и девочек, и тут уже не стеснялась выказать всю свою нежность и ласку: ползала с ними по полу, шила куклам платья и лепила из песка пирожки.

Если бы только кто-нибудь понял ее проклятый характер, взял ее под руку и наговорил бы всяких глупостей о ее глазах, о том, что без нее нельзя прожить ни одной минуты и все такое, она бы, пожалуй, охотно это выслушала. Теперь-то уж, наверное, ничего этого не будет… Да и об этом ли сейчас думать? Нужно найти свое место вот здесь, в уральской деревне, и как можно больше сделать, не жалея сил для победы над проклятым врагом… «Сейчас думать о чем-то личном — это преступление», — жестко решает Александра, отметая всякие «но», которые тихонько пробуют стучаться в ее упрямую голову.

В тот же день они пошли с Женей в правление колхоза… Проходя главной улицей, Женя поглядывала на бревенчатые избы, на дворы, лишенные зелени, и шеренги гогочущих гусей перед сельмагом.

— Вот, Саша, думали ли мы когда-нибудь стать жительницами уральской деревни за три тысячи километров от Д.? Как тут тихо. Я привыкла к шуму городских улиц, привыкла просыпаться от рева заводского гудка. У нашего гудка самый густой бас, правда?

— Ну, к тишине-то легко привыкнуть, — усмехнулась Александра. — Люди на фронте, а нас вот, видишь, в тишину…

— Да. Я тоже думаю, Саша… Хорошо ли, что мы приехали сюда? Может быть, нужно было итти туда, на фронт? Если бы не Владик, я пожалуй бы… Ведь нельзя же сидеть где-то в тихом уголке и пережидать, когда кончится война, — волнуясь, сказала Женя, и лицо ее покрылось красными пятнами.

Александра внимательно посмотрела на нее. Они все еще знакомились и, видимо, начинали нравиться друг другу. Дружески взяв Женю под руку и немного помолчав, Александра сказала:

— Я и сама думала… Я ведь одинокая, и я сразу об этом подумала. Пошла в райком партии с просьбой, но мне настойчиво предложили выехать… Мне кажется, что если мы здесь займемся полезным делом, нам не будет стыдно.

В правлении колхоза они застали только бухгалтера, молодого парня с густым чубом, свисавшим на лоб. Он сказал, что председатель колхоза будет только вечером.

— Проспали! — укоризненно сказала Женя.

Это был первый нерабочий день после того, как она оставила завод, не считая дороги, и он показался ей прогулом.

Женя вернулась домой, а Александра поспешила в контору МТС, чтобы разыскать секретаря парторганизации. Она нашла Андрея Сырова в мастерских за станком. Александра неловко остановилась на пороге, не желая отвлекать его от работы. Все работающие в мастерской подняли головы и с любопытством посмотрели на незнакомую городскую женщину.

— Проходите, проходите, — улыбнулся ей Сыров. Они уже познакомились вчера вечером. Александра подошла к его станку.

— Мне бы членские взносы уплатить, Андрей Петрович, и поручение от вас хочу получить.

— Вот как, сразу поручение? — засмеялся Андрей. — Отдохнули бы немножко.

— Уже отдохнула, — тоже улыбнулась Александра. Она внимательным взглядом окинула станок, заинтересованно проследила за ловкими, быстрыми движениями Андрея.

— Сто восемьдесят в смену даете? — спросила она.

— Вы токарь? — удивленно спросил Андрей.

— Нет. Нормировщица механического цеха.

— Ого! Так с вами ухо держи востро. Сразу найдете лентяя.

Сыров оживился, ему было приятно, что Александра оказалась понимающим человеком в его деле — ничто так не сближает людей, как общие интересы.

— Ну, так в чем же дело? Может, к нам пойдете, в мастерскую?

— Нет, зачем же. У вас есть нормировщик, пусть работает, а я пока побуду в колхозе, — ответила Александра. Она осмотрела все станки. Знакомый шорох приводных ремней, запах олеонафта, мазута, — вся обстановка этого небольшого цеха напоминала ей привычную стихию родного завода.

Во время перерыва на завтрак она прошла с Сыровым в контору МТС, уплатила членские взносы.

— Хорошо! Нашего полку прибыло, — весело сказал он, возвращая ей партбилет. — Поработайте агитатором в колхозе. В своем звене. Газет мы получаем мало, особенно центральных, а нужно, чтобы народ постоянно знал о событиях на фронтах, о жизни страны. Кое-кто из колхозников у нас еще хромает в работе. Объясните, почему сейчас стыдно отставать. Ну, да вы, верно, побольше моего знаете, столько лет работали на большом заводе. Небось, доклады часа на полтора закатывали? А? — пошутил Сыров.

Сыров расспросил ее о семье, о работе на заводе, пригласил заходить к жене, посмотреть на новорожденную дочку.

Александра вышла от него с ощущением спокойного и радостного удовлетворения. Все хорошо. Кончилась дорога, и она по-настоящему дома. Исчезло чувство оторванности от коллектива. Снова в строю, и справа, и слева от тебя идут товарищи. Как хорошо находиться в этой живой, человеческой тесноте, стоит только протянуть руку и тут же встретишь руку товарища, мысли которого созвучны с твоими!

Закончив штопку, Лена, пользуясь одиночеством, долго сидела перед маленьким зеркалом, изучая следы, которые оставили на ее лице последние дни в городе, месяц пути, волнений и горестных переживаний. Конечно, ничто не проходит даром. Вот эти морщинки в углах губ два месяца тому назад только намечались, а теперь они уже прочно углубились и стали длиннее. И… что это? Один, два, три… седых волоса! Лена с ожесточением вырвала их и, косясь в зеркало, стала перебирать пряди волос. Больше нет. Вздохнув, она заплела волосы в две косы и сложила венком на голове. А все же она молода и… право же, хороша!

Лена повязалась пестрой косынкой, надела шелковый цветастый сарафан и, наказав Владику никуда не уходить со двора, отправилась осматривать деревню. Она пошла к речке, потом вдоль речки в конец деревни и, обогнув крайнюю избу, повернула в улицу.

Возившиеся у ворот ребятишки замолкли и долго смотрели вслед приезжей. Лена зашла в сельмаг и, подойдя к прилавку, поздоровалась с продавщицей. Та подняла голову от книги и, улыбнувшись всем румяным лицом, привстала навстречу Лене.

— Это вы вчера приехали? — спросила она.

— Да. А вы торгуете?

— Торгуем, вот, — продавщица кивнула головой на запылившиеся в рамочках картинки, глиняные горшки и желудевый кофе.

— Неходовой товар? — усмехнулась Лена.

— Какой уж товар! — сказала продавщица. — Было время — торговали. Да вот хоть бы в прошлом году… Посмотрели бы вы, чего у нас только не было. И пальто, и ботинки, и байка, и шелк, патефоны, велосипеды… Или вот в 1938 году… страшнющий урожай был! Хлеба некоторые колхозники по пятьсот пудов получили. Ну и товар всякий брали. Другая бабешка наберет сразу метров восемьдесят — сто. А теперь чего будет — не знаю… Мужики все ушли. Война…

— Да, война… — вздохнула Лена.

— Вы с Украины приехали?

— С Украины.

— Страшно, небось, когда бомбят? Ваш город гитлеровцы заняли?

— Заняли. Город у нас хороший, зеленый… Каждые дом жалко… — задумчиво сказала Лена.

— Известно жалко!

— Что вы читаете? — помолчав, спросила Лена. — А, «Тихий Дон». Правда, хорошо? — спросила Лена.

— Очень понравилась.

— Ну, познакомимся. Как вас зовут?

— Меня? Тонка. Антонина. А вас?

— Лена.

Тонка уселась на прилавке и, покачивая ногой в валенке, разглядывала Лену веселыми карими глазами. Лена тоже не без любопытства посматривала на ее розовощекое миловидное лицо со свежими полными губами, с прямым небольшим носом и с вьющейся прядкой волос на лбу.

— Вы замужняя? — спросила Лена, чтобы поддержать разговор.

— Я-то? Нет, — ответила Тонка и вздохнула, но веселые, искрящиеся глаза ее не участвовали во вздохе. — Был тут один парнишечко, очень он мне к сердцу пришелся, только больно уж молчаливый да серьезный… Я-то ничего, мне он и такой нравился, а он меня побоялся взять. Очень уж, говорит, ты веселая да игривая, да с парнями зубоскалишь, не будет из нас пары… На фронте теперь он. Может, вернется, одумается, а пока не пишет и вести о себе не подает.

Тонка опять вздохнула, но тут же засмеялась и с любопытством оглядела Лену, склоняя голову то к одному, то к другому плечу.

Лена тоже засмеялась и с живым интересом посмотрела на девушку. Ей понравилась веселая продавщица. Тонка соскочила с прилавка и ощупала материю на Лениной сарафане.

— Файдешин. По сто десять рублей за метр. У нас был такой до войны, многие девки брали…

Лена, ежась, потерла голые руки: в магазине было очень холодно.

— Озябли? — спросила Тонка. — Айдате на солнышко.

Они вышли на крыльцо и присели на ступеньке. Лена расспрашивала Тонку о жизни в деревне, о людях. Тонка с удовольствием все объясняла, обрадовавшись возможности не сидеть в пустом магазине.

— Не покажется вам здесь… После города-то тихо у нас, глушь, можно сказать… До района семьдесят километров, до Челябинска пятьсот. Весной, как распустит, недели две никуда не выедешь и к нам никто, — говорила Тонка. — А клуба у нас нет, не успели построить.

Потом Тонка расспрашивала Лену об их городе, о домах, об Украине, сказала, что она читала «Кобзаря», плакала, там все понятно, только вот она не разобрала слов: «свытына» и «журытысь»…

— Да вы на квартиру-то определились? — вдруг спохватилась Тонка.

— Да. У Матрены, звеньевой.

— А то ко мне бы! У меня горница просторна, и я сама с матерью…

У сельмага остановился газик Рожнова. Рожнов вы шел из кабины и спросил продавщицу:

— Мыло не привезли для рабочих?

— Нет еще, Максим Захарыч… Садитесь, Максим Захарыч, погрейтесь с нами на солнышке. Что-то вы будто с лица похудели, Максим Захарыч? — защебетала Тонка.

— У вас дождешься! Я был вчера в районе, разнарядка есть, так в чем дело? Мне рабочие проходу не дают…

— Не знаю, Максим Захарыч. Это как Тимофей…

— Где он, твой Тимофей? Скажи ему, чтобы он не прохлаждался, а ехал в район.

Рожнов сердито взглянул на Тонку, потом поднял глаза на Лену.

— Эвакуированные? К нам на житье?

— Да, приехали вот… — сказала Лена.

— Они вот интересуются, Максим Захарыч, нельзя ли в конторе у вас устроиться?

— В конторе? Нет. Я своих писак скоро сокращать буду. На курсы трактористов — пожалуйста. А? — и он с едва заметной усмешкой посмотрел на тонкие пальчики Лены, подергивающие косынку.

— Вы думаете, я могла бы выучиться на тракториста? — улыбаясь, спросила Лена.

— Была бы охота! — Максим Захарыч пригладил пятерней кудрявые волосы и, посматривая куда-то мимо Лены, сказал, отходя к газику: — Устраивайтесь, отдыхайте, а работа найдется. У нас тут её!.. — он резко повернулся, немного сутулясь, подошел к машине и уехал.

— Это наш директор МТС, — сказала Тонка, проводив глазами машину. — Некогда все ему… Когда и спит — не знаю. Вдовый он. А красивый мужчина, правда?

— Не знаю. Я не рассмотрела, — сказала Лена. — Хмурый он какой-то.

— Это он отошел, а вы бы посмотрели, когда у него жена померла! Ну, ни на кого не глядел, сгорбился весь, почернел. Любил он ее шибко! Два года вот уже прошло, а все, видать, не забыл. Сестра теперь у него живет. При детях она, двое у него. Непременно ему жениться надо.

— На двоих-то детей не скоро жену найдет, — сказала Лена.

— Ну, не скажите! — Тонка вздохнула и опустила глаза. Потом подняла их и сказала сердито: — Сестрица его уж так-то старается, в оба глаза глядит, чтобы он не женился на какой не по ее нраву… Всех на деревне охаяла — та больно молода, та непригожа, та не хозяйка. Не знай, каку принцессу братцу приглядывает.

Тонка махнула рукой. По горячности, с какой Тонка рассказала о сестре директора МТС, Лена поняла, что он ей нравился, но расспрашивать не стала.

Она побывала на маслозаводе, в избе-читальне, в конторе сельпо и к концу своего обхода знала уже многих жителей, узнала, кто где работает, какой урожай в колхозе, сколько литров молока дают коровы и о многих других местных делах. Она быстро и непринужденно заводила знакомства, расспрашивала, рассказывала о себе. Она любила, чтобы возле нее было все обжитое, знакомое и раз уж приходилось здесь обосновываться, то нужно было поскорее почувствовать себя, как дома.

Вечером Женя и Александра пошли опять в правление колхоза. Вешнев похаживал по комнате, ныряя в клубах махорочного дыма, и говорил бригадирам:

— На втором току зерно нужно перелопатить… Навес над первым током кончать надо. Почему один плотник шевыряется?

— Хворат, слыхать, старик-то.

— Знаем мы эту хворь! Пимишки катает? Деньгу зашибат…

— Это точно, — подтвердил кто-то из сидевших за столом.

— Иван! Пошли за плотником, — распорядился Вешнев.

Степан Сыров молчал и пыхтел самокруткой. Он считал, что это в порядке вещей, если председатель сельсовета дает всем указания.

Женя и Александра присели на краешек лавки, не решаясь прервать деловой разговор. На них не обратили внимания, но время от времени разговор спотыкался, лишенный, видимо, какого-то подкрепляющего слова, и тогда говоривший недовольно косился на гостей.

— Ну-к што, девоньки? Чего скажете? Устроились? — спросил Егор Васильевич, прервав разговор.

— Устроились. Пришли насчет работы поговорить, — сказала Женя.

— Насчет работы? Да… Какую же работу? Вы народ образованный. Небось, все с высшим образованием?

— Да. Есть и с высшим, но дело в том…

— Ну вот. А у нас какая работа? Разве в сельсовет какая пойдет… финагентом? Вам бы в районе — там много этих учреждений. А у нас что? В колхоз — на поле, возле скотины…

— А в колхозе нужны работники? — с некоторым беспокойством спросила Женя.

— В колхозе-то? Это сколько угодно! — Степан мотнул головой и хмыкнул.

— В колхозе желаете? — спросил Вешнев.

Александра, подметив смешок в маленьких глазках Вешнева, сказала суховато:

— Мы, товарищ предсельсовета, знаем, что в деревне нет учреждений и хотим работать в колхозе. К физическому труду мы не привыкли, но подучимся, — спокойно отбила она атаку чьих-то любопытных прищуренных глаз.

— Это что… Известно, получатся… — пробурчал молчаливый председатель колхоза.

— А коли так, то пожалуйста! В полевую бригаду… Вот бригадир… Куда определишь товарищей женщин? Я так полагаю, к Дарье их? — подхватил веселым тоном Вешнев.

— Можно и к Дарье, — согласился Мошков.

— Вот, вот… У Дарьи звено маленько поубавилось… Там само лучше будет.

— Завтра можно и выходить? — спросила Женя.

— Можно, можно, — закивал Егор Васильевич.

— Бойкий старик… — сказала Александра, когда они вышли из комнаты. — Видно, он тут всем заворачивает А председатель колхоза сидит, как сыч, надулся…

Лене сказали, что всем придется работать в колхозе, так как другой работы нет, о финагенте умолчали.

Лена, вспомнив утренний намек Александры, назло сказала:

— Я еще подумаю. У меня, кажется, ревматизм и на тяжелой работе я не смогу.

Александра лукаво посмотрела на нее и, засмеявшись, протянула:

— Смо-о-жешь!

От Гуляйского тока до деревни километров восемь. За день на работе натопчешься, все время на ногах и уж до мой идешь, ступаешь будто чужими ногами.

Матрена вернулась с поля в сумерки. Присесть бы отдохнуть? Так тогда уж не встанешь, разломит тебя. Пойти… Она пошла к конторе колхоза, разыскала завхоза Ивана.

— Ты дай мне метелки три да лопат парочку. Нехватает у меня. Или работать или…

— Откудова я тебе возьму? Растаскали лопаты-то…

— Так что, пальцами ковырять будем или как? — озлилась Матрена. — Вон на току какие кучи наворочены. Горит зерно-то. Утром еще перелопатить хотела. Давай, слышь…

— Нету, тебе говорят! Метелки возьми в амбаре.

— Нету, нету… Все у вас нету… — заворчала Матрена, проходя в контору. — Начадили-и-и!.. — сказала она, присаживаясь на лавку. Выждав паузу, она встала и подошла к счетоводу.

— Я вот чего, Митрий… Это как же с трудоднями-то? Кто, значит, работай, а кто так, и всем одинаковый подсчет идет?

— А чего?

— Да вот Наська у меня в звене… Придет после всех, раз-другой лопатой вильнет и полеживает, зубы скалит… А трудодни всем ровно идут… Чего звено сробит, то на всех делится. Это какой же такой учет?

— Этого я не знаю. Сама наблюдай. До каждой бабы учетчика не поставишь, — сказал Митрий.

— Алексей Егорыч весьма за этим наблюдал, а как ушел он на фронт — не та бухгалтерия у вас стала…

— Да ты чего в самом деле? Я, что ли, трудодни начисляю? С бригадира спрашивай.

— А ты нешто в этом деле посторонний? — строго спросила Матрена. — Неладно эдак-то. Бабешки и то у меня говорят… С какой радости? Одна, значит, работай, а другая… Я ее усовещевала, а ей все нипочем. Выгоню и все тут!

Матрена сердито запахнула на себе ватник.

— Го-они ее в шею! Наську-то… — прорвался Степан, которому надоело слушать жалобы на эту ленивую девку. — Скажешь, чтоб пришла, я ее…

«Ты ее!» — насмешливо подумала, выходя, Матрена. — «Как же, послушала она тебя… Дяденьке, Егору Василичу скажет, так небось… А я — выгоню! Пусть Егор-то Василия, хоть и гневается».

Она в темноте подоила корову, занесла молоко в сени. Рыжий кот, громко урча, путался в ногах, не давал пройти.

— Ну ты, вражина, прямо с ног сшибат! — прикрикнула Матрена, отливая ему в черепок молока. Тут же вилась Шурка, висла на руке у матери и совала ей что-то в рот.

— Мам, мам… смотри, чего мне тетенька дала. На вот… Это я тебе. Вку-у-сно!

— Ладно уж, ешь сама…

— Да я ела. Это я тебе…

— Ешь, доченька, я не хочу…

Матрена устало разделась, сполоснула лицо и, распустив волосы, повытряхивала соломинки и полову… Есть хотелось так, что в голове мутило. Достала щи из печи и горшок с топленым молоком.

От еды Матрена отяжелела, глаза слипались, всю ее проняло теплом, тянуло взобраться на печь и заснуть.

За дверью горницы тихо разговаривали постоялки, лопотал мальчонка.

«От, ить, куда война людей занесла… Кто такие, где жили… Чего делается-то… Петр-то… не пишет уж третий месяц». Потягиваясь, встала с лавки, зевнула в голос, пошла в сени и отлила в кринку молока.

— Не ложились? — спросила она, открывая дверь в горницу. — Вот тут я молочка… Возьмите.

— Спасибо, Матрена! — поблагодарила Женя.

— Устроились? Не тесно?

— Ничего, хорошо! — сказала Лена.

— Вот вам только беспокойство, — заметила Женя.

— Какое беспокойство? Живите.

Матрена подошла к кровати, потрогала узорную накидку на подушках.

— Сами вышивали?

— Сама, — сказала Лена.

— Ладно! Наши бабы так не умеют. У нас вот шаль связать или там варежки…

— У нас тоже вяжут. — Лена порылась в чемодане и вытащила большую шерстяную шаль с кистями.

— Он чего. Хо-о-роша!.. Это как же она, на спицах или крючком вязана?

— Крючком.

Матрена внимательно рассмотрела шаль и, возвращая, сказала:

— Только что холодно в такой шали, редка…

Она расспросила каждую, кто такая, откуда и есть ли муж. Говорила она спокойно, ничему не удивлялась. Лицо у нее было не сердитым, как вначале показалось приезжим, а только неулыбчивым. Узнав, что постоялки собираются завтра в колхоз на работу, она покивала головой: «Так, так…», — а сама подумала: «Уж эти наработают»…

— Это куда же вас определили?

— В полевое звено. К Дарье…

«Ладно, что не ко мне…», — подумала она. — «А то счет только будет, что работницы… В Дарьином звене сработают… по звену и работники…».

Зевая, вышла она из горницы, намереваясь лечь спать, но, бросив взгляд на снятое Шуркой платьице, приспустила лампу и села чинить.