Широкое было поле и ровное: были видны издали

движенья рук копающих.

В небе облака со множеством изгибов, кое-где —

горн золотой и розовый: сумерки.

5.      Среди скудной травы и терний вращалось

легкое последождевое дыханье: должно быть, дождь прошел

на вершинах гор, набиравшихся красок.

Я пошел к работавшим людям —

мужчинам и женщинам с мотыгами в канавах.

10.      Это был древний город: крепостные стены, дома, улицы

просматривались, словно окаменевшие мускулы киклопов, —

анатомия израсходованной силы под взглядом

археолога, анестезатора или хирурга.

Призраки и ткани, роскошь и губы поглощенные

15.      и занавеси боли, распахнутые настежь,

оставляющие открытыми взорам нагую,

безразличную могилу.

И поднял я взор к работавшим людям —

к напрягшимся плечам и рукам, разившим

в тяжелом и быстром ритме эту мертвость,

20.      Словно колесо судьбы катилось по развалинам.

И вдруг… Я двигался и не двигался:

смотрел на летящих птиц – они окаменели,

смотрел на выси небесные – они потускнели,

смотрел на сражавшиеся тела – они остановились.

25.      И среди них одно лицо – свет восходящий.

Черные волосы рассыпались по шее, брови

Трепетали, как крылья ласточка, ноздри

воздымались гордо над губами, и тело

являлось, трудом рук обнажаемое,

30.      с незрелыми грудями Одигитрии —

танец неподвижный.

И опустил я взор, глядя вокруг:

девушки месили тесто, но не касались теста,

женщины пряли, но веретена не вращались,

35.      овцы пришли на водопой, но языки их застыли

над зелеными водами, которые казались спящими,

а пахарь стоял неподвижно, занеся стрекало в воздухе.

И снова посмотрел я на поднимавшееся тело:

собрались там, как муравьи, в огромном множестве,

40.      и разили ее копьями, но не ранили.

Теперь лоно ее уже, как луна, сияло,

и верил я, что небо было маткой,

родившей ее и забравшей обратно, – мать и младенец.

Ноги ее остались еще мраморными

45.      и исчезли: вознесение.

 Мир

снова становился, как прежде, нашим,

с временем и землею.

 Ароматы мастики

снова задвигались по старым склонам памяти —

груди средь листвы, влажные губы.

50.      И все высохло вдруг в широком размахе поля,

в отчаянии камня, в силе, поглощенной

средь пустого пространства скудной травой и терниями,

где беззаботно скользила змея,

где, чтобы умереть, тратят много времени.