ЭФЕС

Он говорил, на мраморе сидя,

казавшемся остатком врат древних,

Бескрайнее, пустое было поле справа,

а слева сумерки с горы спускались:

5.      “Поэзия – везде. Твой голос

к ней приближается порою:

дельфин, бывает, так сопровождает

бегущий парусник златой под солнцем,

а после исчезает. Словно крылья ветра,

10.      поэзия везде, где мчится ветер,

на миг коснувшись крыльев чайки.

Особая она, несхожа с жизнью:

лицо меняется, все тем же оставаясь,

у женщины, что тело обнажила. Знает

15.      про то любивший. Мир подвержен гибели

при свете чужаков. Но ты запомни:

Аид и Дионис – одно и то же”.

Так молвив, по большой пошел дороге

он к гавани былой, что ныне скрыта

20.      в болотах. Были сумерки,

для смерти будто существа живого,

такими обнаженными.

 Еще я помню:

в краю Ионии, в пустых витках театров,

где только ящерицы да сухие камни,

25.      скитался он. “Здесь будут люди снова?” —

спросил я, он ответил: “Может быть, в час смерти”,

и на орхестру бросился, взывая:

“О, дайте брата моего услышать!”.

Вокруг нас было жесткое молчанье,

30.      не вычерченное по стеклу лазури.