В первую же ночь упырь приплёлся под окна к Антонине. И просил, и требовал, и грозил, и умолял отдать ему «его косточки», ибо без них не будет ему жизни. Антонина наблюдала из окна за тем, как колобродит вокруг их дома мертвец – зыбкий и прозрачный, сияние ночного светила проходило сквозь него легко, и оттого впалые глаза старика, казалось, сами светились двумя жёлтыми медяками. А быть может свет луны был тут совершенно не при чём. Антонина дурой не была, и потому подготовилась к приходу гостя, как следует: и круг обережный начертила возле избы, и чертополох над окнами и дверью повтыкала, и рябину на подоконники разложила, и по порогу охапку крапивы рассыпала. Колдун подойти близко не смел, и оттого гневался ещё шибче, лютовал и негодовал.

– Вот ты какова оказалась, Антонина, с гнильцой, а я-то верил, что ты женщина добрая, – затянул он вновь ту же песню, встав чуть поодаль от окна, за которым пряталась хозяйка, чуял, где именно она находится даже сквозь стены, – Доверился я тебе, думал, честная ты. Отдай мне мои кости, на что они тебе? А я обещаю, что коли отдашь, так я, как к жизни обернусь, уйду с этих краёв. Не стану здесь промышлять.

– Ах, же ж ты поганец, – рассердилась про себя Никитишна, – Вон как запел. Да нешто в других местах не такие же люди живут, и я их не пожалею, чтобы тебе волю дать? Жрать хочешь мяса человеческого, да вот только шиш тебе, проклятый.

За день Антонина успела всё обдумать и у неё созрел план. Теперь она знала, что ей делать. А упырь ей не страшен, силы у него пока не те, чтобы навредить ей или кому бы то ни было. Только и могёт, что колобродить возле жилья да жути нагонять, а на деле – пустое всё. Вот только Апраксинью жаль, потому надо всё так устроить, чтобы связь эту с кровную с колдуном разорвать. Сам обещался лукавому, пущай сам и служит, а других не тронет. До самого рассвета шатался мертвяк по двору, выл и стенал, а когда понял, что не запугать ему ведунью – стал кидаться на стены, биться в окна чёрным вороном, только ничего не вышло у него. Едва же небо на востоке рассветилось приближающейся зарёю, так и сгинул он, убрался восвояси.

– Беги, беги, сучий потрох, – погрозила вслед кулаком Антонина, – Странно только, как же он раньше и днём людям на глаза показывался. А может и не он это был? Хотя…

Она припомнила, когда слышала в последний раз такие рассказы и поняла, что очень давно, а это значит, что всё ж таки с каждым годом силы упыря слабеют. Связан он со своим прахом. Но и кости не вечны, и как истлеют и они тоже, так и не останется у него надежды в этот мир воротиться. Не настолько он силён, чтобы подселенцем в чужое тело влезть.

С такими мыслями Антонина пошла к печи, готовить завтрак и провожать Варю в школу. Покуда её дома не будет, она и управится с задуманным. Проводив внучку в школу, Антонина побежала к дому Васильевых.

– Ну, как там Юрка, чаво слыхать? – спросила она в лоб, едва Клавдия отворила ей дверь. Та, ни говоря ни слова, повалилась ей в ноги, заревела:

– Всё хорошо, сам-то звонил ранысь из конторы в больницу, сказали жить будет, только вот не говорит он совсем, речь отнялась. Ох, не знаю, восстановится ли язык у него? Спасибо тебе, Антонина, кабы не ты, так и сгинул бы мой сыночек. И следов не нашли бы.

– Не болтай, это Тимофей его спас, я тут не при чём. Я уже опосля на берегу оказалась. И не реви, всё ладом будет. Оклемается сын твой. Ишшо и на пользу, поди-ка, дело пойдёт. Вставай, вставай давай, подымайся, неча мне поклоны бить, как святым угодниками.

– Я и к Тимофею Опарину нынче собираюсь идти, с подарками, с угощением. Да только как отблагодарить за спасение не знаю. Всё мало кажется.

– Вот это дело. Тимофей своей жизнью рисковал, можно сказать. А что насчёт подарка, так Опарины люди простые, не чванятся, всему рады будут, ежели от души поднесёшь. Дело-то не в подарке, а в сердечности.

Клавдия поднялась с колен, вся какая-то общипанная, жалкая, тусклая, она сейчас вовсе не походила на ту привычную Клавку-гусыню, жену председателя, что ходила завсегда по деревне, задрав нос к небу. Сейчас это была обычная мать, чьё сердце болело от тревоги за единственного сына. Никитишна погладила её шершавой натруженной ладонью с узловатыми пальцами по волосам.

– Не печалься, Клава, всё ладом будет, всё наладится.

Та кивнула, всхлипнув, горячо пожала Антонине руки, остановила на ней мечущийся взгляд воспалённых припухших глаз.

– А ты пришла-то по делу иль как? Может помощь нужна какая-то, так ты не стесняйся, говори, мы всем тебе обязаны! Что в наших силах, всё сделаем.

– Да, по правде говоря, надо бы подсобить, – кивнула Антонина, – Григорий Степаныч-то нынче собирался куды?

– Кажется в Лопатьево, к тамошним механикам, точнее к механику, Анатолию Иванычу, он уж на пенсии, но лучше его никто по сеялкам не разбирается. Хотел на помощь его позвать, сама понимаешь – готовь сани летом. Только уборочная прошла, а уже пора и к посевной готовиться.

Клавдия слабо улыбнулась.

– Айда в избу что ли, а то стоим на пороге?

– Нет, спасибо, неколи мне гостевать. Степаныча уж позови мне, будь добра.

Вскоре на крыльце показался председатель, он поздоровался с Никитишной, закурил папироску, на лбу пролегли три глубоких морщины и ещё одна поменьше расчертила переносицу.

– М-м, тоже не спал нынеча, – заметила Антонина, облокотившись о перила и встав рядом.

– Не спал, какой тут сон, – выдохнул тот вместе с колечками дыма, – Голова кругом идёт. Ничего не соображаю. По деревне уже болтают всякое. Спрашивают у меня, что случилось. Я отвечаю, что рыбачить Юрка поехал, да плохо ему сделалось, из лодки вывалился, ко дну пошёл. А Тимофей, дескать, спас его.

– Вот это ты хорошо придумал. Мы, конечно, правду-то опосля всё равно людям расскажем, но пока незачем. Дело можно спортить. Я вот зачем пришла-то. Помощь мне нужна, Степаныч. У меня на чердаке валяется старая, маменькина ещё ступка да жернова. Выбросить – рука не подымается, а за ненадобностью, штоб в избе место не занимало, я их туды и подняла, покуда ещё силы были. А теперича и не подыму их. Увесистые, сам понимашь. Одной мне не снять. Дак ты мне пособи.

– Да не вопрос. Только на что они тебе?

– Кости буду молоть, – коротко ответила та.

Степаныч, подавившись дымом, закашлялся, и уставился на землячку.

– Ты это что же, на погосте промышляешь, покойников откапываешь для своих зелий?

– Да что ты несёшь! И не гляди эдак, не сошла я с ума, – отмахнулась Антонина, – Всё верно баю.

– Какие ещё кости, Никитишна? Ты чего удумала? Да и не возьмут, чай, жернова кости-то.

– Возьмут, не боись. Старые они, кости эти. Много усилий не потребуется. Мне их надобно в порошок растереть.

Председатель ахнул и дёрнул рукой, обжегшись о дотлевшую папироску, бросил её на траву, спустился с крыльца, притоптал:

– Тьфу ты!…

С сомнением глянув на Антонину, он вновь спросил, приподняв бровь:

– Кости?…

– Да. С упырём этим, что в Апрашкином логу обосновался, кончать надо.

– Ничего не понимаю, – Степаныч погладил себя по лысеющей макушке, – Как это связано? Ты что, могилу его нашла?

– Лучше, Степаныч! Косточки-то его сами ко мне в руки приплыли! И Юрка твой в этом пособил! Знаешь ли, ради чего он на колокольню эту нырял?

– За кладом.

– А вместо клада вытащил он сундук с мощами, который я в Апрашкином логу видала! А в ларце том старый козёл свои мощи хранит, он их туды и спрятал, соображаешь? Там, где никому не найти. Ну, это он так полагал. А Юрка наш, вишь, и выволок их на свет Божий.

– М-да, – только и вымолвил Васильев.

– Колдун ужо ночью ко мне наведывался, грозил и просил мощи ему отдать. Без них ведь ему не воскреснуть. Да шиш там. У меня сундучок-то. И надо скорее, покуда светло, эту пакость перемолоть да по воде пустить.

– Как в сказке говорят – по ветру развеять? – хмыкнул Степаныч.

– У-у, не-не-не, эдакое гомно по ветру пускать всё равно, что мор наслать, – замахала руками Антонина.

– Да как же это Юрка их обнаружил? Чудеса какие-то.

– Как знать, может быть ктой-то нам помогает, – развела руками Антонина.

– Значит, никакого клада там нет?

– Я этого не говорила и утверждать не берусь, можа и есть чего. Сундучок этот Юрке могли подсунуть, нарочно, так сказать.

– Но кто?! Монахи, коих тыщу лет в живых нет?

– Где нет? На ентом свете? А ты думаешь, мир – это только то, что ты видишь, а дальше всё, обрубили, шабаш? Много их, Степаныч, миров-то этих. А смерти той и вовсе нет.

Она задумалась, после притопнула маленькой ножкой:

– Да что ж такое! Вовсе заболтал меня, словоплёт, а время-то идёт! Айда скорее, дела не ждут!

– Бегу-бегу, только Клавдии скажусь. ***

Потемневшие от времени жернова и такая же ступка с пестом стояли перед Степанычем и Антониной на траве, все покрытые паутиной и пылью.

– Что-то они мне доверия не внушают, – чихнув, сказал Степаныч, убирая от лаза на чердак деревянную лестницу, – Гнилушки уж, поди, совсем.

– Иди-кось, «гнилушки», – передразнила обиженно Антонина, – Тако дерево от времени лишь крепчает, каменеет, глянь, како отполированно.

Она погладила по боку ступку, любовно обтёрла передником.

– Чичас тенёты уберу и приступим.

– Я что, тоже буду кости эти молоть? – испугался председатель, – Я это… покойников до жути боюсь.

– А вроде воевал.

– Ну, ты не сравнивай. Там другое дело. Там бояться некогда. А вообще, я всегда мертвецов боялся.

Он поёжился.

– А тут тем более колдун вон какой.

– Сундучок тащи с сенцев, герой, – усмехнулась Антонина, – Да погодь-ка.

– Чего?

Она сняла с себя чёрный гайтан с небольшим спилом, на котором выжжены были символы, то ли солнце с крыльями, то ли звезда какая-то, Васильев не разглядел.

– Вот это надень.

– Чего это?

– Непрогляд. Чтобы колдун тебя не видал. Ему сейчас, как я молоть начну, тяжко будет. Попытается навредить тебе.

– А ты как же?

– На этой стороне у упыря на меня сил не хватит. Вот когда я в его вотчине была – другое дело, – Антонина пошла к сараю, – Неси уже. Там он, под лавкой приготовлен. Убрала, чтоб Варька не высмотрела. А то она та ещё востроносая, всё-то проведает.

Когда Степаныч вынес из избы и поставил на ещё зелёную по-летнему мураву ларчик, Антонина уже вернулась из сарая с мешком. Одним движением она открыла крышку сундучка и глазам Степаныча предстали жёлтые, восковые кости, местами покрытые сальным налётом, местами гладкие до блеска. Он отвернулся, чтобы не видеть, внутри сделалось нехорошо и затошнило.

– У всех осень наступила, а у ей мурава зеленёхонька, – ухмыльнулся Васильев, кивая на траву под ногами, – И скажи после этого, что ты не ведьма?

– Ведьма, ведьма, ссыпай в мешок.

– Что – ссыпать? – побледнел Васильев, – Я к тому, что там лежит, не притронусь.

– Тьфу ты, да кто ж тебя просит трогать? В мешок сыпь, говорю, – Антонина раскрыла мешок, будто на сборе картошки в поле.

Васильев приподнял сундучок и, не глядя, затряс им над мешком. С сухим стуком мощи посыпались вниз.

– Всё? – прошептал он, когда звук стих.

– Всё. Ступай к реке, сундук этот камнями заполни, да топи. Понял? Чтоб не всплыл вовек.

– Понял, – Степаныч обрадовался возможности удрать от участия в страшном деле, от одного лишь представления как начнут сейчас хрустеть человеческие останки у него начинало скоблить и крутить под ложечкой.

– Да как кончишь, вертайся назад. Я буду ждать.

Когда фигура председателя скрылась за воротами, Антонина положила мешок в широкую ступку и взяла в руки пест. Очертив им вокруг себя круг на земле, она обсыпала по окружности солью с семенами мака и сушёным зверобоем, затем зажгла три свечи внутри круга, воткнула их в землю, и, ухватившись покрепче за пест, зашептала обережное заклинание и с силой опустила пест на мешок в ступке. Раздался громкий треск и хруст. И в унисон с ним с ясного неба бухнул раскат грома, разразившись над деревней оглушительным грохотом, прокатился по крышам домов, эхом отразился от леса. Залаяли по дворам собаки, заголосили малые дети, старухи побежали укрывать скотину да собирать с верёвок бельё. Со всех сторон небесный свод стало затягивать чёрными, как смоль, грозовыми тучами. Начиналась буря.