За окнами царила глухая ночь, а Антонина, не зная даже, сколько она уже здесь находится, сидела в избе с мертвецами, чьи кости давно истлели в могиле и размышляла. Злобный старик, по-видимому, заправлял здесь всем. Только кем же он приходится Апраксинье (а это без сомнения была она)? Для мужа стар, для свёкра или отца вроде и сгодился бы, но чуяло сердце Никитишны – не то это. Видать, кто-то из Рода, ибо она явно ощущала кровную связь.

– Как рассветёт, так отпущу я тебя, Антонина, ежели уговоримся. Выйдешь из лога спокойно, препон чинить не стану. А как с просьбою моею управишься, приходи обратно в безлунную ночь, я слово своё сдержу – проведу тебя на болота, где клад упрятан. Сокровища там таятся богатые. Цыгане тот клад заложили, ограбив одного богатея-помещичка, думали вернуться за добром, когда шумиха уляжется, да не вышло. Поймали их, и всем обозом сожгли заживо на месте. А с ними заодно и тех предателей из дворни, что в сговоре с цыганами оказались, в расчёте на свою долю. Да только не знали прислужники помещичьи, что цыгане кладов так просто не оставляют, шувани в том таборе была, она-то наложила на укромное место заклятье и стражу приставила, и охранять им тот клад веки вечные, ибо снять заклятье некому. Да мало того, ещё и прокляла в момент смерти своей тех, кто их сгубил и весь род их. Но я с этим делом справлюсь, не сумневайся, стражников уговорю, подкуплю, только прежде того нужно мне силушку свою вернуть. Вот в этом-то ты мне и пособишь, Антонина.

– А что, богатство-то оно никому не лишнее, – Никитишна решила играть по его правилам, – Внучка вот подрастает, учить её надо, а для этого деньги нужны: чтобы в город отправить, образование дать, на ноги поставить, в люди вывести. А что я? Бабка уже, хошь и не дряхлая, да всё ж таки и не молода. А ведь она у меня сиротка, родители померли. Помощи нам неоткуда ждать.

– Вот и сговорились, значит! – старик ударил по столу ладонью и склонился к Антонине, перед тем злобно зыркнув на Апраксинью, – А беда моя вот какая. Звать меня Иваном, как и правнука моего.

Он кивнул на противного мальчишку, что всё так же сидел у печи, но теперь уже бросил ножичек и малевал угольком на белом боку печки какую-то страшную рожу с раззявленной пастью. В уме Антонины всплыло слово «Сыть», как назвали эти двое того, кому хотели скормить её с Тарасом. Старик же тем временем продолжил:

– Об те годы, что жил я на белом свете, силу я имел большую. Мог и ненастье наслать, чтоб посевы побило, мог и грозу усмирить, чтобы мимо села прошла буря. Мог под землёю видеть залежи золотые, каменья самоцветные безошибочно находил в горной породе. Мог человека насквозь просмотреть – кто каков. И болезни наслать любые умел, и ежели надо обратно их отозвать. Мог и смерти предать кого угодно. Вот только с одним человеком я и не сладил. Упрям он оказался. А я с таким даром, сама понимаешь, спросом пользовался у тех, кто жить хочет хорошо. Ибо мог я и на клад указать, и обидчика наказать, и мор на целое поселение наслать, ну и проча, да так, что и не подкопаешься. И была у нас договорённость с одним важным человеком, что занимал положенье в обществе, что я ему пособляю во всём, а он делает так, чтобы меня власти не трогали. Тогда, знаешь ли, шибко стало священство нас, людей знающих, притеснять, мол чёрное колдовство это, не Божья воля, негоже такое непотребство творить. Так вот, я этому человеку помогал, делал всё для того, чтобы судьба у него ладилась, а он своими связями меня прикрывал, чтобы доносчики да ябедники ни с чем уходили. Якобы клевета это всё одна, поклёп. Так и жили, не тужили. Семья у меня была большая, не бедствовали. Однако ж, житьё наше многим на селе покоя не давало, всем хотелось жизни сытной, как у нас, да только что они могли супротив меня? Я их любого мог одним щелчком прищёлкнуть. Потому помалкивали, исподтишка только и хватало смелости гавкать в мою сторону. А тут…

Старик сморщился, как от зубной боли, сжал челюсти так, что раздался хруст.

– Объявился в наших краях праведничек, что всё трактовал только лишь через законы да притчи евангельские. Поселился он в монастыре, что близ села нашего за речкой стоял. Древний был монастырь, стены намоленные. Да что ж, мы друг другу с теми чернявыми не мешали. Можа и хотели бы они что сделать супротив меня, да руки были коротки. Так и жили, служили – они своему господину, я своему. И вот, откуда ни возьмись, пришёл с дальних мест на наши земли ентот святоша. Вроде как даже старцем его почитать начали, хотя и был он молодой вовсе. Народ к нему пошёл. Ну да мне-то что, у меня от этого просящих не поубавилось. Известное дело – каждому своё. Да и что уж говорить – Бога-то вашего не допросишься ни о чём, либо же годами ждать придётся, да вымаливать, что тебе надобно. А то ещё как бывает – вроде и исполнит Он твою просьбу, а в итоге только хуже получится. А у батюшки спросишь – как же мол так? У них один ответ: знать на то воля Божия. Эва, случай был, бабёнка молилась, чтобы сын буянить бросил, да её и сноху сбижать перестал. Долгохонько она бегала к монахам, службы отстаивала, лоб расшибала о каменные плиты, а в итоге…

Старик захохотал беззубым ртом, запрокинув голову.

– В итоге исполнилось желанье её. Сына медведь в лесу заломал. Жив-то он остался, медведь сытый был, летом дело приключилось. Но калекой на всю жизнь остался. И тридцати годов нет сыночку, а ужо что полено с глазами, на лавке лежит, под себя ходит да пузыри пускает. Взвыла она тадысь. А ить я ту бабёнку зазывал к себе, предлагал помощь, путём бы всё сделал. Нет. Она к монахам бегала, вот и получила подарочек от Бога своего. А святоши те своё твердят: на всё воля Божья, знать такова судьба ему уготована, крепитесь, молитесь. Тьфу! Одно слово – блаженные. А я-то своим людям, тем, кто ко мне то бишь приходили-то, завсегда всё лучшим образом устраивал. Все довольными уходили. Что просили, то и получали, без двойного дна. Так-то, Антонинушка.

Старик хрипло прокашлялся:

– Дак вот, тому пришлому праведничку встал я поперёк горла, как собаке кость. Как так? В Бога не верит, в церкву молиться не бегает, а живёт лучше всех, да ещё народ к нему валом валит? И решил он меня истребить. Ох, и хитёр он был на выдумки, и не смотри, что праведник, исхищрялся так, что сам отец лжи мог бы у него получить урок. Только и я не лыком шит. Так пошла у нас с ём война. Но только он-то меня годами куда моложе был. Срок мой земной пришёл в один из дней. Как бы я ни старался смертушку упросить, да она мне и так больше положенного дала. Помер я. Родня моя похоронили меня, как я просил, не на погосте, а в тайном месте. Только ни одного из моих детей в меня не пошло, некому мне было знанья передать, дурачьё одним словом. Перед тем, как помереть дал я им подробный наказ, как следует меня упокоить. Да они всё ж по-своему сделали. Только место и соблюли, а обряд, кой следовало провести, не сделали, чтобы место утаить и от глаз людских сокрыть. Вот и случилось то, чего я боялся – ублюдок этот праведный могилу мою выискал-таки, и сделал со мною мёртвым то, чего при жизни бы побоялся.

– Что же он сделал? – Антонина играла свою роль на совесть, выражая взглядом и всей мимикой своею сочувствие к старому колдуну, хотя сердцем давно уж поняла, с кем имеет дело.

– Собрал он всё серебро, что у икон намоленных в том монастыре висело: кресты, цепи, кольца, монеты. Всё, что люди годами туда приносили в благодарность… Да отлил из него кол серебряный и четыре гвоздя. Кол этот всадил он в земельку, в коей я лежал, аккурат над моею грудиною, а гвозди-то в четыре угла вбил и тем могилу мою заковал. Нет мне с той поры никакого покоя. Одно и могу, что под землю из гроба своего уйти и проползти кротовыми норами, что червь земляной. А наружу же нет мне выхода.

– А начто же тебе наружу? Али тут плохо? Ведь упокойник ты, с упокойниками тебе и быть, – прикинулась дурой Никитишна.

– Да али не кумекаешь ты, Антонинушка, – вскинулся тот разом, – Что болят все мощи мои несчастные, что горит всё тело моё вечным негасимым пламенем из-за того кола трёклятого и гвоздей поганых? Мучаюсь я и страдаю. Покою мне хочется, избавления! Чтоб упокоиться, как все люди добрые. Али не заслужил я покоя? Ить я много добра людям сделал, стольким помог, у-у-у, поболе, поди, заслуг будет, чем у Боженьки-то. Где Он и где я? До него не достучаться, сидит Он на своём престоле, и нет ему дела до людей, что как букашки тут внизу корчатся в муках. А я, Иван Панкратыч, вот он – рядышком совсем! И завсегда помочь готов.

– Нешто и платы не брал никакой? – усомнилась Антонина, приподняв бровь и подперев кулаком подбородок, внимательно слушая рассказ хозяина.

– Как же ж без платы, Антонинушка? – развёл руками старик, – Сама знаешь это дело не понаслышке: за всё платить надо, дабы соблюсти равновесие. Отдал – получи. Хочешь получить – отдай. Всё же просто. Как на весах. Тогда будет счастье. А ежели человеку задарма что достаётся, дак разве ж он это ценить станет? Проку человеку не будет от такой помощи. Да и я тоже: коли каждому просящему стану просто так силушку свою раздавать, дак что от неё останется? Платили, конечно, как без того.

– Твоя правда, – кивнула Антонина, – Закон равновесия никто не отменял.

– Вот! – воскликнул довольный колдун, – Толковая ты баба, Антонина! Всё-то знаешь и разумеешь.

– Так я полагаю, надобно мне на могилу твою наведаться и там порядок навести?

– Золото, а не человек! – воскликнул старый пройдоха, – Всё-то разумеешь.

Он помолчал, покосился на маленького Ваньку, что не ведая усталости всё малевал на печи страшилище, и подытожил:

– Я тебе наводку дам, где моё последнее пристанище найти. А уж ты сходи, будь так добра, раскопай могилу, вытащи те гвозди и проклятый кол, утопи их в реке. Тогда я покой обрету. А после всё, как по уговору – вертайся к логу в безлунную ночь и сведу я тебя за кладом.

– Что ж, уговорились, – подумав, ответила Антонина, заметив краем глаза, как прикрыла рот краешком платка, и опустила голову на грудь Апраксинья.

– Слушай, коли… Могила моя находится у трёх елей, что стоят обособленно. Раньше там три дороги в одну сходились, теперь-то уж всё быльём поросло. От Прокопьевки следует тебе пойти через луг налево, в ту сторону, где болота. Едва в лес зайдёшь, считай триста шагов, никуда не сворачивай, аккурат к трём елям выйдешь. А чтобы не сумневалась, то ли это место, я тебе знак дам.

– Что ж, договорились. Гляди же, с кладом не обмани.

– Да как можно! Ты это… ложись пока. Утра дождёмся. Как рассветёт, так сразу выведу тебя на русь. А покамест нет отсюда ходу. А я пойду на двор. Дела у меня есть. Ложись, ложись, на Апрашку не гляди, дура она, что с её взять. Вечно глаза на мокром месте, всю душеньку мне вымотала.

Он злобно глянул на сродственницу и пригрозил ей кулаком, а затем, хлопнув дверью, вышел прочь. И едва дверь за ним закрылась, Апраксинья заговорила.