– Попалась! Попалась! – радостно вопил желтоглазый, выплясывая кренделя вокруг Антонины, – Теперь не уйдё-о-ош-ш-ш…

Голос его, чересчур звонкий, режущий слух, сделался вдруг глухим и перешёл в низкое шипение, словно в бане плеснули на каменку кипятка. Антонина оклемалась, взяв себя в руки, и скруглив два пальца колечком, шепнула слова, дунула и глянула сквозь кольцо на пацанёнка. Глазам её открылся истинный его вид. Это был самый обычный мальчишка лет четырёх-пяти от силы, вот только в районе груди, там, где у людей располагается сердце, металось у него внутри нечто смоляное, чёрное, некая размазня в виде кляксы, то и дело выпрастывая длинные щупальца внутри его тела, и будто бы дёргая за верёвочки своего хозяина. Точнее, хозяином в этом теле как раз таки и была эта чёрная субстанция, что управляла человеком так, как ей вздумается.

– Только это лишь подселенец, часть большого организма, – подумала баба Тоня, – А где же главное зло? Чья это детка сидит личинкой в мальчишке?

Ответа она пока не знала. А пострелёнок тем временем пошёл вокруг неё вприсядку.

– Идём, идём скорее!

– Куда же? – Антонина, не показав виду, как тяжело ей это далось, поднялась на ноги.

– К нам домой, в гости, – ответил пацанёнок, и добавил многозначительно, – На обед.

Мысль мелькнула в голове Антонины:

– А уж тебя не Ваней ли звать?

– Я не помню, как меня зовут, – отмахнулся тот, – Это давно было.

Баба Тоня хмыкнула.

– Ну, идём что ли?

– Нет, я своей дорогой пойду, – отказалась от приглашения Антонина, – Уж прости.

В жёлтых глазах мелькнуло раздражение, недетская злоба.

– Всё равно отсюда не выберешься! – с нескрываемой радостью сказал он, показав язык, – Глупая старуха!

– Ох, и востёр ты на язык, как я погляжу. Так, поди, скажешь мне, где тут в вашем логу мальчишка ходит, лет двенадцати, Тарасом звать.

Желтоглазый зашёлся смехом:

– Тебе его не найти!

– Это ишшо почему?

– Потому что ты глупая. А Сыть тут главный, и он всё видит и про всех знает, и никого отсюда не отпустит.

– Сыть? – эхом отозвалась баба Тоня.

– Он самый. Он у нас в избе живёт. А я его кормлю! – важно добавил пострелёныш.

– Ах, ты ж кузутик проклятый, – прошептала Антонина, в голове её начала складываться картина, и она уставилась пристально на собеседника. Но того было не проглядеть, и оттого, что уже давно был он мёртв, и оттого, что мало в нём осталось от человека – так, оболочка одна, которую как кукловод за верёвочки дёргал кто-то сильный и тёмный, по всей видимости, ибо силами света тут и не пахло.

– Не ты ли, пакостник, и всю свою семью сгубил? – думала Антонина, потихоньку, шаг за шагом, отступая назад, в густые заросли. Внезапно она оступилась, нога её соскользнула с осыпавшегося края ямы, и женщина кубарем покатилась вниз, последнее, что она услышала перед тем, как свет померк в её глазах, это довольный смех с повизгиванием и похрюкиванием. То смеялся желтоглазый.

Когда Антонина очнулась, кругом было совсем темно. Мало-помалу зрение приспособилось к окружающей среде и она разглядела неглубокий, но с крутыми, отвесными стенами, котлован. Наверху, далеко-далеко, в обрамлении колючих, острых ветвей, склонившихся к её темнице кустов, сияли, помаргивая голубые звёзды. Антонина застонала, села, ощупала себя – жива, и вроде бы даже цела. Вот и корзина рядом валяется. Это славно. Она на ощупь принялась отыскивать предметы, которые разлетелись в стороны при падении. Вот бутыль, надо же – и не разбилась. Стекло было толстым, а дно ямы не таким уж и твёрдым, это, по-видимому, и спасло купальскую водицу.

– Вот и замечательно, – прошептала баба Тоня. Мешочек с маком, обережные травы, узелок с солью, смешанной с высушенным зверобоем да истёртыми в порошок головками чеснока, нож… Предмет за предметом, складывала она вещицы в корзину. Свеча пасхальная, хорошо. Заговорённый гвоздь, что ночевал три дня под лунным светом, отлично. Рука бабы Тони ткнулась вдруг во что-то мягкое, тёплое, и она испуганно дёрнулась, но тут же поняла – это не нежить. Те вовсе не такие: ледяные и каменные, что идолы. Это был живой человек, и некому быть ему, кроме как Тарасом.

– Тарас! – позвала Антонина и потормошила тихонько паренька. В ответ раздался стон.

– Погодь, погодь, я чичас, – она засуетилась, набрала в ладошку воды из бутыли, обмыла тому лицо, сунула в рот щепотку соли с примесями.

Мальчишка чихнул и открыл глаза. Антонина увидела их по блеснувшим в темноте белкам. Но это были глаза живого человека.

– Тарас, ты?

– Я, бабушка, а ты кто? Тоже из этих?

– Нет, своя я. Баба Тоня. Знаешь, поди-кось, меня?

Повисла недолгая пауза.

– А, это которая Варькина бабушка? А как вы тут оказались?

– Она самая, – кивнула баба Тоня, – Вот что, выбираться нам надо. Я за тобой пришла, на выручку.

– Как бы ещё это сделать, интересно? – пробурчал Тарас.

– Чичас поглядим, нешто в два ума не придумаем? – Антонина, счастливая тем, что нашла мальчишку, поднялась на ноги, – Ты встать-то можешь?

– Не знаю, не пробовал пока.

– Ну, дак попробуй! Как по садам лазать, яблоки воровать, так вы шустрые. А чуть жареным запахло – сразу и скис. Ты солдат или как?

– Я не ворую яблоки, – обиженно засопели из темноты, – Я вообще из города.

– Знаем, знаем, тиллигентный. Ладно уж, давай, попробуй подняться, – она ощупала мальчишку, – Руки-ноги целы, голова тоже.

– Ай, щекотно, – хохотнул тот, отбиваясь.

– Значит всё в порядке, – заключила баба Тоня, – Вставай.

Тот поднялся. Яма была неширокая, метра два в длину и чуть поуже в ширину… Но высокая и края отвесные. Просто так не выбраться, она росточку не шибко великого, Тарас тот чуть повыше её, но тоже не ахти. Яма, конечно, затейливая…

– Как могила, – дошло до Антонины, и она похолодела, – Но зачем кому-то рыть здесь могилу?

Ответа не было, да и не до того сейчас, после обдумает, ежели живая выберется из Апрашкиного лога.

– Тарас! – позвала она в темноту.

– Ау?

– Ежели я вот эдак встану, ты ко мне на закорки сумеешь забраться?

– Да вы что, баб Тонь? Я ж тяжёлый, а вы старенькая, я вам спину сломаю, чего доброго.

– Не сломаешь, не боись.

– Тогда, значит, уроню.

– Я руками в стенку упрусь, чтобы не свалиться. А ты мне на спину полазь и выбирайся. А потом мне поможешь. Руку подашь, али какую ветку там можа потолще найдёшь.

– Даже и не знаю, может наоборот, вы на меня заберётесь?

– А вот этого мои ноженьки точно не сдюжат, эдак задирать их, как наш гармонист Генка-шалый, когда выпьет, да плясать примется, мне не по силам. Так что ты лезь.

– А вдруг там эти? Караулят?

– Кто – эти?

– Пацанёнок этот с жёлтыми глазами, и дружки его. Это вообще кошмар – вроде как дети, только страшные и дохлые. Без глаз.

– Это он тебя сюда упёк?

– Ага. Он сказал, что я должен ночь в могиле провести, это вроде как ритуал какой-то, чтобы я как на их стороне оказался целиком, я толком не понял, а наутро он меня скормит кому-то там.

– Так, значит, и я здесь неслучайно оказалась? – дошло до Антонины.

– Нет, конечно. Желтоглазый всё и подстроил, чтобы вы свалились. Вы же свалились?

– Свалилась, – баба Тоня ощутила себя дурочкой. Она-то думала, что убегает от чертёныша, а оказалось, он её заманил, как глупую утку в свою ловушку.

– А маманя-то его добрая, – продолжил Тарас, – Несчастная только. Она меня вызволить хотела, да этот упырёныш не дал ей. Так ли укусил её за бок, что та закричала и отступила.

– Вот оно что… Так, давай-кось, не медли. Залазь на меня.

Антонина постаралась покрепче упереться в стену могилы, чтобы выдержать вес мальчишки. Тот, поохав, что «у бабушки треснет спина, а у него ещё и нога порезана, и пятое, и десятое», всё ж таки, наконец, вскарабкался на её плечи. Антонина крякнула, пошатнулась, но устояла.

– Лезь наверх, до края достаёшь? – просипела она.

– Да-да. Сейчас, сейчас, – Тарас засуетился и выбрался на поверхность.

– Вот и слава Богу, – выдохнула Антонина, и разогнулась, потирая спину. Тарас оказался неожиданно тяжёлым, – Живы будем, придётся поясницу пчёлками подлечить у Макарыча.

– Бабушка, давай руку, – послышался быстрый шёпот сверху, – Там, в избе свет горит. Этот желтоглазый, небось, рядом шныряет.

– Корзинку исперва, – Антонина протянула наверх свою кладь, и мальчик принял её.

– Давай, скорее, бабушка! – торопил он, оглядываясь за спину – не идёт ли кто.

Антонина протянула руку и Тарас, крепко ухватившись за её запястье, потянул наверх, но не удержался на рыхлом, осыпающемся краю и покатился кубарем вниз, больно дёрнув Антонину за плечо, и осыпав её землёй.

– Бабушка, прости, – всхлипнул он, сидя на дне и потирая затылок, – Я всё испортил.

Перед глазами у бабы Тони плясали огненные искры, рука горела от боли, но она сдержалась:

– Ничего, ничего, сынок, не горюй, сейчас обожди, в себя приду и сызнова попробуем.

Внезапно свет звёзд скрылся за некой тенью. Кто-то склонился над могилой, заслонив небо. Антонина задрала лицо вверх, но не успела ничего и сообразить, как чьи-то сильные руки схватили её под мышки и резко потянули наверх.