Пантикапей – Феодосия, сентябрь 49 года н. э.

В начале месяца в Пантикапей из Танаиса прибыли первые подразделения армии. Аквила не стал задерживаться в охваченной ликованием столице и, погрузив на корабли свою кавалерию, убыл в Вифинию, откуда намеревался отправиться в Рим с личным докладом Клавдию. После короткого отдыха готовились к отплытию в Мёзию и другие римские части. Близился период штормов, что делало небезопасной любую задержку в Таврике.

Марк Гавий Флакк заканчивал переправлять из Танаиса оставшиеся отряды, в основном боспорских воинов. На один из таких кораблей, самой первой флотилии, что отплывала в Пантикапей, взошел Кезон. Они обрадовались друг другу, как будто не виделись целую вечность, и Марк настоял на том, чтобы они обмыли встречу в его капитанской каюте. Узнав, что его старый знакомый направляется в Рим, Флакк написал при нем короткое письмо отцу, в котором сообщал, что вскоре вернется домой с будущей женой. Встреча с Кезоном еще больше укрепила его в желании зажить с Туллией тихой гражданской жизнью. И теперь он считал дни, когда закончится срок его службы.

Пантикапей в эти дни наводняли массы солдат, которые, как приливные волны, то прибывали в город, звеня оружием и сотрясая камни мостовых тяжелой поступью калиг, то откатывали из него на кораблях в сторону Боспора Киммерийского. Далее путь лежал к Херсонесу, откуда, пополнив запасы воды, они брали курс на Ольвию, и уже из нее – в Томы. Погода стояла тихая и солнечная, но местные советовали не особо полагаться на нее, так как в это время года она обычно становилась капризна и непредсказуема.

Море ласкало глаз застывшей зеркальной гладью, над которой с криками носились чайки, белые как снег. Тонкие пенистые буруны бесшумно, словно гладя, накатывали на берег, и в шепоте их улавливалась такая нежная грусть, что невольно начинало щемить сердце.

– Мы как будто прощаемся навсегда! – сказал Марциал, сжимая плечи Лукана. – Я буду не так далеко, в Томах. Флакк вообще скоро вернется, чтобы похитить у тебя сестру. – Он подмигнул Марку. – И потом, с тобой остается этот великан Кассий, которого, чтоб мне провалиться, точно поцеловали боги. За всю войну – две царапины!

– Три, – поправил его Лукан, заражаясь веселым настроением друга.

Они стояли у трапа транспортной галеры, на которой Марциал отплывал в Томы. Его кавалеристы заняли три таких корабля и толпились у фальшбортов, в последний раз наслаждаясь величественным видом Пантикапея. Бросил на Акрополь города последний взгляд и Маний.

– Не будем более затягивать эту скорбную минуту, – улыбнулся он, крепко пожимая руку Лукана. – Тем более что Флакка ждут на его посудине.

– И в самом деле! – спохватился Марк. – Передай Туллии, что я прибуду с первым судном, как только откроется навигация. – Он в свою очередь пожал Лукану руку и обернулся к Марциалу: – До встречи в Херсонесе. А теперь мне пора.

Лукан стоял у каменного пирса, пока корабли флотилии не превратились в крохотные кораблики, неспешно движущиеся к проливу, за которым, искрясь и сверкая в утренних лучах солнца, простер свои темные воды Эвксинский Понт.

* * *

Подъезжая к усадьбе царицы, Гай Туллий Лукан ощутил ту легкую, щемящую радость, которую испытывает человек, приближаясь к дорогим его сердцу местам; местам, с которыми его связывают приятные воспоминания детства или юности, или незабываемые мгновения не такого уж и далекого прошлого.

Три года назад в этом самом месте для него началась новая жизнь. И это не было высокопарным звуком, которым ораторы обычно заводят толпу. Новой она стала потому, что здесь они встретились с Гликерией вновь, встретились, чтобы уже не расставаться никогда. Однако свое новое течение она обрела еще и потому, что Гликерия буквально вернула его к жизни, проявив такую заботу и внимание, которым позавидовал бы любой профессиональный лекарь. Дни и ночи она проводила у ложа Гая, тяжело раненного в бою, вдохнув в него не только искреннее желание излечить его тело, но и свою чистую девичью любовь. Возможно, именно это глубокое чувство сыграло главную роль в его чудесном исцелении. И вот теперь он опять видел невысокие каменные стены усадьбы, зеленые кипарисы, высаженные у ворот, и четыре маленькие башенки по углам, с которых они с Гликерией, когда он поправился, любили обозревать живописные окрестности.

Аякс, почувствовав приподнятое настроение хозяина, его нетерпение, сам ускорил бег. Его черная, как крылья ворона, грива напоминала волны понта, колышущиеся в плавном танце нарастающей бури. Сильные ноги почти бесшумно касались земли, выбивая из нее серые облачка пыли. С жужжанием разлетались в стороны стрекозы и жучки, они словно уступали дорогу рвущемуся вперед коню и его всаднику.

Усадьба встретила Лукана кладбищенским молчанием, что сразу его насторожило. Охрана у ворот, узнав трибуна, без лишних вопросов пропустила его внутрь. Спешившись у хозяйского дома и предоставив Аякса самому себе, он почти взбежал по ступням. Два стража у входа оказались разговорчивей.

– Царица внутри, – сказал один из них, уступая Лукану дорогу.

– А моя жена? – Острая холодная игла кольнула сердце Гая, и он задержался у стражника, вглядываясь в его лицо.

Тот переглянулся со своим напарником и пожал плечами.

– Молодая госпожа тоже в доме. Но, похоже, у нее начались схватки.

Лукан не помнил, как пересек холл и преодолел лестницу, ведущую на второй этаж. Он пришел в себя только у комнаты Гликерии, той самой, в которой она жила три года назад. У входа, закрытого плотной занавеской, стояла царица-мать. Такого бледного лица Лукан не видел еще никогда, оно будто обрело мраморную маску, с застывшим, плотно сжатым ртом и потухшими, невидящими глазами. Услышав шаги, Гипепирия повернула голову, и взгляд ее ожил.

– Ты вовремя поспел, мой мальчик! – Она продолжала прижимать к груди руки и глубоко дышать.

– Что с ней?! – Он посмотрел на занавеску, но царица предупредила его шаг, покачав головой.

– Не стоит тебе там быть, – произнесла она тихим, но все еще твердым голосом. – С Гликерией две мои повитухи. И если богам будет угодно, то все произойдет быстро. – Она воздела глаза к потолку, и губы ее зашевелились.

Лукан хотел спросить, как чувствовала себя жена последние дни, но в этот момент раздался ее крик – громкий, как рев боевой трубы, и надрывный, как плачь ребенка. В нем было столько боли и страдания, столько муки, что он не выдержал и вжался спиной в стену. Сердце его колотилось в бешеном ритме, в глазах стоял туман, а сознание перенеслось куда-то так далеко, что он перестал понимать, где находится в настоящий момент. Крик повторился, раз и еще раз. И Гай словно перенесся в покой, увидев свою Гликерию на смятых простынях ложа в окружении двух бабок, узрел ее раскрасневшееся от страданий лицо и разметавшиеся по подушке влажные волосы. Большие зеленые глаза жены, которые всегда излучали только тепло и радость, были широко распахнуты, а из раскрытого рта рвался наружу очередной крик…

Это видение было так невыносимо, что он зажмурил глаза, словно видел его наяву.

– Таков земной удел женщины, – услышал он, точно издалека, бархатный голос Гипепирии. – Потерпи, мой мальчик. Все когда-то заканчивается.

Лукан задержал дыхание, чтобы привести в порядок колотящееся сердце, и в этот миг из-за занавески опять долетел крик…

* * *

Шторм налетел внезапно, обрушился шквалами такого дикого ветра, будто по небу, сотрясая его, мчалась тяжелая кавалерия сарматов. Корабли флотилии в мгновение ока разметало по морю, как легкие ореховые скорлупки, а потемневшее небо затянули настолько плотные тучи, что ясный день превратился в густые вечерние сумерки. Затем небеса прорезала яркая, как отполированный клинок, молния, и они изрыгнули из себя ледяные потоки дождя.

– Это Юпитер наказывает нас за Успы! – выкрикнул один из легионеров, и его товарищи в суеверном ужасе зашептали молитвы.

Флакк осмотрел качающуюся палубу с вцепившимися в фальшборты людьми и обернулся к капитану.

– Самое лучшее для нас – держаться подальше от берега, – ответил тот на его немой вопрос и указал на черные скалы побережья, мрачно выступающие сквозь пелену дождя.

– Действуй на свое усмотрение, – положился на его опыт Флакк и подозвал Квинта.

Офицер вынырнул из потоков воды, как ныряльщик из глубин озера, – мокрый, но довольный.

– Наши парни бодры и спокойны! – с улыбкой доложил он и кивнул в сторону легионеров. – Не то что эти сухопутные черепахи!

Ауксиларии Квинта, успевшие привыкнуть к жизни на корабле и даже побывавшие в морском сражении, смотрели на своих «попутчиков» – так они называли погрузившихся на их септирему легионеров – с нескрываемым превосходством бывалых моряков. Впрочем, доставалось сейчас всем: ветер не давал поднять головы, воя так, что закладывало уши, а дождь пронизывал до костей, превратив туники солдат в мокрую тяжелую ткань, точно свежая кожа, облепившую их дрожащие тела.

– Если корабль начнет крениться на вашу сторону, то перебирайтесь к борту легионеров, – приказал офицеру Флакк. – И наоборот: если задерет ваш борт – пусть к нему катятся легионеры. Передай центуриону мой приказ!

– Я все понял, трибун! Будет исполнено, трибун!

Квинт отсалютовал и растворился в дожде.

– Он ненадолго, – услышал Марк где-то сзади голос капитана. – А вот ветер меня беспокоит всерьез.

– Что ты имеешь в виду? – встревожился он.

– Ливень скоро закончится. А ветер лишь нарастает, провались он в Тартар!

– Как будто у нас есть выбор?!

– Выбора нет. А вот помолиться богам не помешает, – сказал капитан, и, словно услышав его совет, совсем рядом заорал матрос:

– Сжалься над нами, Нептун!

Флакк рассмотрел крикуна у левого борта кормы. Молодой парень вцепился в поручень резного фальшборта и, задрав к беснующемуся небу лицо, продолжать взывать к могущественному богу:

– Помилуй нас, Нептун! Верни нас домой!

Большая волна окатила его с головой и швырнула на палубу. Несчастный заскользил по ней, как по льду, и ударился спиной о зачехленную мачту, что была закреплена по центру палубы. Обхватив мачту руками, матрос вжался в нее, как в родную мать, и лишь продолжал тихонько поскуливать.

«Вовремя мы убрали паруса и мачты», – чем мог успокоил себя Флакк и подумал о Туллии. Наверное, Лукан уже встретился с сестрой, и они сейчас мирно беседуют у теплого очага; возможно даже, пьют терпко-сладкое вино и вспоминают его, Марка…

Корабль начал заваливаться на правый борт, и вопли людей вернули его к действительности. Он едва устоял на ногах, когда очередной поток воды прошелся по палубе, сметая все, что было можно. Ауксиларии карабкались к левому борту, который облепили легионеры, напоминая упорных морских крабов, и Флакк мысленно похвалил Квинта за исполнительность. Судно качнуло, но уже в другую сторону, и оно приняло прежнее положение. Правда, ненадолго. Заскрипев, как древний старик, септирема стала забирать носом в открытое море, грозное, бурлящее, непредсказуемое.

– Нужно уводить корабль от берега! – прорезал шум ветра надтреснутый голос капитана.

– Уводи! – ответил ему Марк, чуть не сорвав и свой голос.

Септирему раскачивало, словно она была легкой игрушкой в могучих руках вод, но она продолжала ползти вперед, раскалывая носом обрушивавшиеся на нее валы волн. Люди больше не кричали, они с ужасом в глазах следили за каждой новой стеной воды, что вставала у них на пути, готовясь поглотить их корабль одним мощным броском. Стена падала, обдавая корабль и людей солеными потоками влаги, грозя опрокинуть, раздавить и под своим весом пустить ко дну. Однако всякий раз судну удавалось выскочить наверх, будто к глотку живительного воздуха, но лишь затем, чтобы спустя минуту опять встретиться с очередной стеной из воды.

В одно из таких «выныриваний» Флакк обнаружил, что ливень прекратился, остался только шквалистый ветер да бушующий понт. Он переглянулся с капитаном. Лицо опытного моряка светилось торжеством приближающейся победы, и Марк понял, что шторм пошел на убыль. Он огляделся, пытаясь отыскать среди волн корабли флотилии, и приятно удивился, насчитав их довольно большое количество. При этом внутри, подобно выползающей из норы змее, возникло, пока еще слабое, предчувствие близкой беды. Как ни старался, он не мог понять его причину, и это заставляло нервничать. Септирему все еще швыряло по волнам, но она держалась уверенно, как натренированная на скачках лошадь. Солдаты оживились, их голоса и даже смешки раздавались над палубой все чаще и все громче.

– Наших сносит на скалы! – выдохнул у самого уха капитан, и Флакк услышал, как скрипнули его зубы.

Он всмотрелся в пенистую полосу воды, катящуюся к берегу, и остолбенел от ужаса. Две галеры несло прямо на выступающие из моря скалы. Большие габариты и значительный вес были им на пользу, тем не менее они то и дело зарывались носами в волны или неуклюже разворачивались боком, не опрокидываясь лишь благодаря своей широкой конструкции. Гораздо хуже обстояли дела у либурны. Ее бросало по волнам, как невесомую щепку, с каждым таким броском неумолимо приближая к берегу; от мачты, которую не убрали по какой-то причине, остался жалкий обрубок, и он раскачивался из стороны в сторону вместе с судном. Новая волна бросила либурну на острый, как зуб дракона, выступ скалы, и та напоролась на него брюхом. Марку почудилось, что он услышал, как затрещала деревянная обшивка, как завопили люди. Затем судно беспомощно сползло со скалы, наполовину погрузившись в море и задрав к небу изогнутую корму, словно прощальный привет другим кораблям.

– Все, этим конец, – прокомментировал капитан печальную участь либурны, но Флакк во все глаза смотрел на две римские галеры, все еще остававшиеся на плаву. Причина охватившей его тревоги вдруг стала ясна, как исчезнувший перед началом шторма день. И сердце трибуна сковал лед.

Волны упорно подталкивали галеры к скалам, подобным той, на которую налетела либурна. Кормчие кораблей, по всей видимости, трудились изо всех сил, но стихия побеждала. Весла галер большей частью были сломаны, они оказались беспомощны перед силой и напором шторма. Еще один толчок, более мощный, чем предыдущий, – и первое судно прошлось правым бортом о похожую на акулий плавник скалу.

Марк очень хотел не видеть этого, но не мог отвести глаза. Он узнал эту галеру, которая, вне всяких сомнений, была обречена – именно на ней отплыл из Пантикапея его друг – трибун Маний Марциал. В конце концов он все-таки сомкнул веки и прислушался к ревущему морю.

Треск крошащегося дерева долетел до него, как жалобный прощальный крик гибнущей чайки…

* * *

Крик Гликерии оборвался на высокой ноте, и в наступившей тишине Лукан ощутил такую подавленность, что впору было опуститься на корточки и обхватить голову руками. Он бы так и сделал, если бы не присутствие царицы. Все это время, показавшееся Гаю вечностью, она хранила молчание. И лишь теперь позволила себе заговорить:

– Ну вот, мой мальчик, кажется, все закончилось.

Он посмотрел на нее, плохо понимая, о чем она.

– Имея опыт в таких делах, – пояснила Гипепирия, – могу предположить, что твоя жена уже родила. – Она улыбнулась ему одними уголками бесцветных губ. – Наберись терпения. Сейчас мы все узнаем и…

Новый слабый крик, но уже младенца, не дал ей закончить. Занавеска всколыхнулась, как парус под порывом ветра, из-за нее вышла Туллия, в просторном греческом хитоне, без пояска и с таким вымученным лицом, словно она всю ночь просидела за прядильным станком. Увидев брата, она искренне обрадовалась, и в поблекших огромных глазах ее вспыхнули голубые искры.

– Как же хорошо, что ты приехал, Гай! – защебетала она, хватая его за руки. – С Гликерией все хорошо, не волнуйся. А тебя, брат, могу поздравить. Ты стал отцом!

– Кто родился? – спросила царица; на ее щеках начал появляться румянец, взгляд прояснился.

– Мальчик! – объявила Туллия, гордо вскинув светловолосую головку, будто это она только что родила ребенка. – Гликерия подарила жизнь мальчику!

– Вот и славно, – вздохнула Гипепирия, задумавшись о чем-то своем и глядя на Лукана. – Боспорскому царству нужны мужчины, сильные и умные мужчины. И тогда оно простоит еще много сотен лет.

– Мне можно к жене? Я хочу ее видеть! – Лукан шагнул к занавеске.

Туллия встала у него на пути, переглянулась с царицей и на правах присутствовавшей при родах приняла решение.

– Только недолго. Гликерия еще очень слаба.

Гай вошел в комнату, стараясь ступать как можно тише. Гликерия лежала на кровати, укрытая простыней, и едва заметно дышала; блестевшие от влаги волосы разметались по подушке каштановым облаком, на похудевшем бледном лице, как два черных агата, особенно четко выделялись ее большие глаза. У ложа, на стульчике, сидела женщина, еще не пожилая, и что-то шептала, склонив голову. Другая повитуха, такого же возраста, стояла в сторонке с младенцем на руках. Завернутый в пеленку малыш не плакал, и Лукан, подойдя к женщине, взглянул на него. Мальчик двигал губками и морщил лобик, как будто над чем-то усердно размышлял. На какой-то миг Гаю стало смешно, но он подавил улыбку и направился к ложу.

Гликерия выпростала из-под простыни руку и нашла пальцы мужа.

– Я знала, Гай, что в этот день ты будешь рядом, – прошептала она ослабшим голосом, – рядом с нами.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку, впавшую, влажную, но такую родную.

– Я бы и не мог поступить иначе, – ответил тихо и нежно, осторожно сжимая в руках ее тонкие пальцы.

* * *

Как только шторм утих, оставив в память о себе легкую рябь на свинцово-черной глади моря, Флакк приказал капитану подвести септирему как можно ближе к берегу. Уцелевшие корабли флотилии собирались в единый строй, чтобы продолжить путь. Кроме разбившихся о прибрежные скалы двух галер и либурны, на которых находились вспомогательные отряды кавалерии и пехоты, недосчитались еще двух кораблей. Капитан высказал предположение, что их могло отнести далеко в море, и если их капитаны не «полные олухи», то они сами доберутся до Херсонеса, благо осталось «всего ничего».

– Ближе подойти не можем, опасно, – сообщил он Флакку, когда септирема приблизилась к частоколу из торчавших из воды острых невысоких скал.

– Ближе и не надо, – хмуро отозвался Марк.

То, что предстало его взору, ошеломляло и ужасало одновременно. Между берегом и разбившимися кораблями сновали набитые людьми лодки. На берегу же, усеянном крупной галькой, творилось что-то невообразимое. Не меньше сотни человек, вооруженных копьями и дубинами, бродили у кромки воды, выискивая выброшенные на сушу или прибитые к ней волной тела римских солдат.

– Что они делают? – спросил у командира Квинт и тут же умолк, увидев, как одному из ауксилариев, имевшему неосторожность пошевелиться, раскроили дубиной череп. – Варвары! Дикие варвары! – сорвалось с его губ, и он отвернулся.

– Тавры! – громко вздохнув, объяснил происходящее капитан. – Они всегда так поступают при кораблекрушениях: корабли грабят, раненых добивают, а выживших…

– Как поступают они с выжившими?! – потребовал ответа Флакк.

– Приносят в жертву своей богине Деве, такой же кровожадной, как и они сами.

Меж тем от либурны отчалила последняя лодка. Видимо, в наполовину ушедшем под воду корабле для тавров не отыскалось ничего стоящего, а вот галеры, пострадавшие не так сильно, стали для них настоящей находкой. Лодки сновали между берегом и застрявшими на скалах судами с поистине римской четкостью. С завалившихся палуб галер одни группы мужчин сбрасывали в подплывавшие лодчонки все, что считали полезным. А уже на берегу лодки быстро разгружали другие группы тавров. Освободившись от груза, лодка тут же неслась обратно, за новой партией «товара».

– Среди них есть женщины! – Квинт, все-таки вернувшись к созерцанию разграбления их собственности, указывал на явно женские фигурки в более длинных одеждах, чем у мужчин. – Что за народ! У них даже бабы занимаются мародерством!

– Посмотрел бы я на тебя и твою родню, поселись вы в горах за сотни миль от цивилизации! – хмыкнув, заметил ему капитан.

Флакк покачал головой и до хруста в суставах сжал рукоять гладия.

– Это не оправдание их гнусных поступков!

На галере, что была ближе к берегу и первой раскрошила о скалу бок, возникла какая-то возня. Послышались звон металла и крики, громкий всплеск указал на то, что в воду свалилось чье-то тело. Матросы, легионеры и ауксиларии столпились у правого борта, пытаясь разглядеть внезапную причину шума. Вероятнее всего, возник он в трюме, но постепенно переместился на палубу. Вскоре стали отчетливо видны сражающиеся на ней мужчины.

– Парни, задайте им жару! – выкрикнул кто-то из легионеров, и его тотчас подхватила еще пара десятков голосов.

– Пустите этим ублюдкам кровь!

– В море варваров! В море!

Однако общее возбуждение длилось недолго. Ровно столько, сколько потребовалось таврам, чтобы перебить выживших на галере солдат. Марк бросил на берег полный печали взгляд – варвары вытащили из воды и проткнули копьями еще одного римлянина – и обернулся к капитану.

– Уходим! – выдавил он из себя, чувствуя, как боль невыносимой утраты разрывает на части его сердце.