Армия остановилась в трех днях пути от реки Танаис. И в двух милях от стана Зорсина, в котором тотчас началось активное движение: всадники носились между шатрами, скакали в степь и исчезали в рощицах, возвращались обратно и опять носились между шатрами и кибитками.

– Разворошили мы муравейник варваров! – сказал Кассий, почесывая небритую щеку.

Они с Гаем Туллием Луканом стояли на возвышенности, с которой открывалась вся панорама местности: заросшая густой сочной травой долина с жиденькими рощами и отдельными невысокими деревцами, стоявшими, как одинокие путники, потерявшиеся в этом океане травы. Тонкая лента воды – то ли ручья, то ли мелкой речушки – разрезала долину на две части, как бы проводя условную границу между двумя вражескими лагерями. Но были ли они теперь «вражескими»?

– Как думаешь, Зорсин принесет клятву верности Риму? Или это его уловка, чтобы выманить нас на сражение? – Кассий не отрывал взгляда от стана сираков, машинально сжимая крепкими пальцами рукоять гладия.

– Сражением нас не испугать. И он это знает, – не задумываясь, ответил Лукан, поскольку находился в тот день в палатке Котиса. – Его послы не просто заверили нас в искреннем желании их царя заключить мир, но и притащили с собой его меч, который положили у ног Аквилы и Котиса.

– И что с того? – хмыкнул Кассий, не особо понимая процедуру переговоров. – Зорсин – царь! У него этих мечей, что блох на теле бродячей собаки.

– Да, мечей у правителя может быть много, – согласился с товарищем Гай и тут же возразил: – Но такой только один. Этот меч передается по наследству от отца к сыну – наследнику трона.

– Хорошо, меч он отдал в знак своей покорности, а значит, сражению не бывать. Но кого он боится больше, Котиса или Аквилу? Меч ведь положили к ногам обоих!

– Думаю, не ошибусь, если скажу, что Рима он опасается гораздо сильнее, чем молодого царя Боспора.

– Вот здесь я варвара понимаю: гнев Рима куда опаснее угроз Боспора, который без нашей Империи не простоял бы и дня.

– Он простоял бы и дольше, но только под управление Митридата. Это мы, римляне, дали Боспору другого царя.

Кассий посмотрел на приятеля, в удивлении приподняв бровь.

– Тебе, дружище, не нравится новый хозяин Боспора?!

– Хозяин Боспора – это Рим! – поправил его Лукан. – А Котис, нравится он мне или нет, – мой родственник.

– Прости, я совсем забыл! – рассмеялся Кассий и хлопнул Гая по плечу. – Признаться, я тебе завидую. Красавица-жена, почет и уважение при дворе. Что еще нужно человеку для счастливой жизни?!

На этот вопрос Лукан отвечать не стал, указав центуриону на выехавшую из стана сираков кавалькаду всадников:

– Очередные послы Зорсина. На этот раз, видимо, будут договариваться о дне присяги.

– У меня пальцы свербят, – признался Кассий, – так хочется посмотреть на это представление.

– Обязательно посмотришь, – улыбнувшись, пообещал ему Лукан и тут же напомнил: – Нужно успеть на совет. Даже не сомневаюсь, что сегодня он начнется с торжественного приема сираков…

Он оказался прав: послов Зорсина приняли со всеми подобающими почестями, поскольку предмет обсуждения имел архиважное значение – день и место самой церемонии. Особое внимание было уделено тексту клятвы, которую должен был произнести царь сираков, присягая на вечную верность императору и Риму. Отпустив послов, Котис и Аквила сообщили офицерам о намеченном на завтра войсковом смотре, после чего отпустили и их. Лукан нашел Мания Марциала, и они проболтали до полуночи о том, чем займется каждый после войны. У Гая подходил к концу пятилетний срок службы трибуном, и он не горел желанием вернуться в Рим. Что до Мания, то он давно решил остаться в армии, с которой у него была связана вся жизнь. Но чего он желал больше всего, так это быстрее вернуться к Галлу, под его командование.

На следующий после смотра день, у речушки, которую накануне наблюдали Лукан и Кассий, сошлись две армии – союзников и сираков. Сошлись не для того, чтобы выяснить, кто сильнее в бою, а дабы положить кровопролитию конец. Боспорские и римские воины сверкали начищенной броней, даже аорсы привели в порядок кольчуги и амуницию лошадей. Эвнон держал всадников на расстоянии, на правом фланге, но не очень далеко, так как горел желанием и видеть, и слышать «позор» своего недруга в мельчайших подробностях. Сам Зорсин явился разодетым, точно по случаю собственной свадьбы, и Котис узрел в этом благоприятный знак.

– Если он считает этот день таким значимым для себя, – сказал он Лукану, – то нам это только на пользу.

Зорсин и его свита из десяти всадников – не менее пышно облаченных вождей – пересекли речушку. Остававшееся на другом берегу воинство хранило гробовое молчание, лишь кони похрапывали да били копытами землю, не понимая, к чему такая заминка. Когда процессия царя сираков приблизилась к группе римских командиров, Аквила подал знак рукой, и два центуриона, которых выбирал лично Кассий, вышли вперед. Они несли большой серебряный поднос с ручками, на котором стоял бронзовый бюст императора Клавдия. При каждом шаге офицеров бюст покачивался, и создавалось впечатление, что Клавдий благосклонно кивает головой, как бы приветствуя всех, кто собрался на этом поле. В трех шагах от царя сираков центурионы замерли, и тот был вынужден спешиться.

– Цезарь смотрит на тебя! И ждет твоей клятвы! – торжественным голосом произнес Аквила, вперив в Зорсина холодный взгляд.

Царь подошел к подносу, какое-то время смотрел на изображение Клавдия, словно пытался запечатлеть его в своей памяти, затем тяжело опустился на колени.

– Вот и свершилось! – опять шепнул Лукану Котис. В его негромком голосе отчетливо звучало торжество победы, и Гай подумал, что с удовольствием променял бы этот день на объятия жены. Он не усматривал радости в унижении человека, пусть даже и врага.

Зорсин произносил слова клятвы, стоя на коленях и приложив к сердцу обе руки. Он тяжело дышал, но говорил громко и отчетливо. И не сводил глаз с застывших глаз императора. Он клялся в верности своей и своих сыновей, и сыновей их сыновей; он обещал по первому зову цезаря выступить на его врагов и отдать за него, если понадобится, свою жизнь. В заключение он поклялся богами сарматов, что даже в мыслях своих не замыслит измены против великого Рима… и простерся ниц пред изображением цезаря.

Лежал он долго, вытянув руки к подносу с бюстом, и лишь двигавшаяся от глубокого дыхания спина давала понять, что царь еще жив. В эти томительные, напряженные мгновения Лукан позавидовал Марциалу, ала которого располагалась на левом фланге, в самом конце их строя. Наконец Зорсин оторвал от земли грузное тело, но, прежде чем встать на ноги, еще раз посмотрел в неживые глаза Клавдия. Гай попытался понять, что кроется за его взглядом, однако не увидел ничего, кроме пустоты. Глаза царя казались такими же мертвыми, как и у бронзового изваяния. К тому же, как и все сарматы, истинные чувства Зорсин держал внутри себя. Наконец он поднялся, обозначил наклоном непокрытой головы уважение Котису и Аквиле и вернулся к свите. На лошадь он взобрался удивительно легко для своего немалого веса и, перехватив поводья, с достоинством выпрямил спину. При этом на лицах его вождей по-прежнему не отражалось ни одной эмоции. Они будто надвинули на них маски и ждали, как и их государь, окончания этой навязанной им процедуры.

– Кажется, церемония закончилась, – услышал Лукан голос Пеллы, первый раз за все время церемониала. Ветеран-префект, явно заскучавший под жарким солнцем, протер платком шею и позволил себе предположить: – Сейчас последует торжественная речь, скорее всего, Котиса, и мы разойдемся с сираками лучшими друзьями.

* * *

Эвнону не терпелось покинуть поле, но этикет требовал от него царской выдержки. Он увидел уже достаточно – как опустился на колени, а потом вытянулся перед куском бронзы, как последний раб, его давний недруг – и сгорал от желания поделиться увиденным с Митридатом, своим высокородным пленником. Или же гостем? Эвнон еще не пришел к окончательному решению, в качестве кого бывший царь Боспора находится в его лагере.

Как только Котис закончил длинную высокопарную речь о новом крепком союзе и перспективах его процветания, Эвнон развернул лошадь.

«А мальчишка научился красиво говорить! – усмехнулся он, вспомнив зажигательный поток слов, лившийся, точно горный водопад, из уст юного царя. – Возможно, для меня даже лучше, что на трон Боспора сел он, а не матерый хищник, как его брат».

Тем не менее, явившись в лагерь, он первым делом вызвал к себе Кезона и скупо, но уделяя особое внимание унижению Зорсина, описал ему события этого утра. Диомен переводил, ловя каждое слово царя и даже не скрывая, насколько ему любопытно. Что могло так заинтриговать боспорца, Кезон не понимал, но допускал личную заинтересованность Диомена в том, какие силы будут править его миром после войны.

– Я рассказал это для того, чтобы понять, – подавшись вперед, понизил голос Эвнон, – как мне поступить с Митридатом. Он сдался мне, а значит, по закону войны, он мой пленник. Но сейчас, когда война окончена и Зорсин больше не представляет для Котиса и Аквилы угрозы, они могут потребовать его выдачи! Как мне быть? Я бы не хотел лишаться такого важного заложника. Но и вступать в конфликт из-за него с Боспором и Римом было бы глупо.

– Да, преподнес тебе Митридат подарок. – Кезон запустил пальцы в бороду, задумавшись, что может посоветовать царю в такой непростой ситуации.

– Вот и я о том. Так как мне лучше поступить? Подскажи.

– Есть у меня на этот счет одна мысль…

– Изложи ее! – воспрянул духом Эвнон. – Твоим словам, римлянин, хоть ты и чужак, я верю.

– Каждое решение, какое принимает человек, имеет последствия, – начал Кезон издалека, решив подвести владыку аорсов к самостоятельному выводу. – И за эти последствия ему в любом случае придется держать ответ. Перед людьми, перед богами – не важно. Важно, какие последствия свалятся на его голову в результате принятого когда-то решения или совершенного действия. Хорошо, если это будет богатство, победоносная война либо благодарность спасенного человека…

– Или же собственная сохраненная жизнь, – задумчиво проговорил Эвнон.

– Да, собственная сохраненная жизнь, – повторил Кезон, продолжив: – Если сейчас ты, государь, примешь неверное решение, в будущем оно может принести тебе такой ком проблем, с которым ты не разберешься до конца своих дней.

– Именно поэтому я прошу у тебя совета.

– Не отказывай Котису напрямую в выдаче его брата. Потяни время.

– Как долго?! Я же не смогу вечно держать Митридата у себя!

– Этого и не нужно. Ни Котис, ни Аквила не посмеют пойти против воли императора.

При последнем слове Эвнон даже привстал на подушке, вскинув в удивлении густые брови. Его рот приоткрылся, обнажив два ряда ровных белых зубов, и захлопнулся снова. Затем распахнулся опять:

– Император?! Он далеко, а мы все рядом – Аквила, Котис, Митридат и я! Решать все равно придется в этом кругу.

– Э-э-э, не скажи, – протянул Кезон, кивнув царю. – Разрешение на эту войну дал Клавдий, вот и получается, что главная часть славы за ее победоносное завершение должна достаться ему.

– Я пока тебя не совсем понимаю. К чему ты клонишь?

– Решив выступить против Рима, Митридат выбрал путь, который привел его к краху. И теперь он пленен последствиями этого ошибочного решения. Ни тобой, царь, и ни Котисом. А именно последствиями своей самонадеянности. Как думаешь, достаточно ли он наказан за нее?

– Мне трудно судить. – Эвнон наморщил широкий лоб, потер пальцем висок. – Я никогда не испытывал к Митридату неприязни. Возможно, сложись все иначе, мы даже были бы союзниками.

– А смог бы ты пощадить своего врага, которого одолел на поле боя?

– У сарматов в таком поступке нет бесчестия. Такой поступок – высшее проявление доблести… Постой, не хочешь ли ты сказать… – На лице царя появилось понимание.

– Именно! – с облегчением выдохнул Кезон. – Клавдий, конечно, Митридата не простит, это подорвало бы его репутацию, как в самом Риме, так и за его пределами. А вот проявить великодушие к побежденному врагу и не вести его в цепях, как раба, по улицам Рима, он вполне может. Нужно только постараться его убедить в выгоде такого поступка.

– И какая императору может быть выгода? Новая волна любви римской толпы? Или же есть что-то еще?

– Есть! Собственное себялюбие, еще большее, чем у Митридата. И поэтому ТЫ должен написать Клавдию письмо. Оно послужит щитом, за которым твой пленник будет недоступен для Котиса и Аквилы. Заодно явишь свою царскую мудрость императору.

Последняя мысль латинянина Эвнону особенно понравилась. Он огладил бороду, прищурил глаза и покачал пальцем:

– А ты смелый человек, римлянин! Не боишься идти против своих?

– Я служу императору, – мягко поправил его Кезон, – и в данном случае действую в его интересах.

– Каким образом убедить листком пергамента императора Рима, – царь сделал ударение на двух последних словах, – поступить так, как предлагаешь ты?

– Подтолкнуть к решению, которое останется в памяти потомков, напомнить, что истинное величие цезаря – в его благих делах. Клавдий не может не знать слова наших мудрецов, что исход войны только тогда бывает истинно славным, когда она завершается великодушием к побежденному врагу.

Эвнон какое-то время молчал, переваривая услышанное, затем сказал:

– Мне по душе твои слова. Но кто доставит письмо в Рим? – И повернул голову к Диомену, вызвав у того очередной приступ испуга.

– Письмо могу доставить я, – заявил Кезон, подмигнув боспорцу. – Так будет надежнее всего. Я же и привезу ответ.

Владыка аорсов широко улыбнулся и вновь покачал пальцем:

– А ты еще и хитрый человек, римлянин! Хочешь сбежать от меня?

– Царь, мы делаем с тобой общее дело. К тому же я обещал, что вернусь с ответом императора.

– Ладно, ладно, это я так, в шутку. – Эвнон выставил перед собой ладони. – У меня нет причин не доверять тебе. Скажи мне еще об одном: Котис убил бы брата, окажись тот у него в руках?

– Ты знаешь ответ не хуже меня, – вздохнул Кезон. – Он должен был бы убить его, чтобы оградить себя в будущем от возможной смуты. Однако ситуация такова, что теперь ему трудно будет выдать убийство за смерть в битве. Митридат, как ни крути, – трофей Клавдия! – Он посмотрел на царя, решая, стоит ли спрашивать о том, что давно вертелось у него на языке. – Но тогда и ты ответь мне на один вопрос: зачем тебе спасать Митридату жизнь?

– Я спасаю не его жизнь, а его честь. Он, как и я, тоже царь, хоть и бывший.

– Ну да, ну да, – задумчиво произнес Кезон, разглядывая трепещущее пламя светильника, – у царей, императоров и вождей свои законы.

Диомен переводил взгляд с одного мужчины на другого. Оба они молчали. Один, подперев рукой лоб, разглядывал сложенное у его ног оружие – меч, кинжал и небольшой жезл. Второй, не отрываясь, смотрел на оранжевый язычок огня, рвущийся вверх из медной чаши. Ему показалось странным, что после столь оживленной беседы вдруг наступила тишина. И она пугала его. Необъяснимое всегда пугает людей.

– Хочешь увидеть Рим? – спросил Кезон, когда они вернулись в свой шатер.

– Спасибо, как-нибудь в другой раз, – приложив руку к сердцу, мотнул головой Диомен. – У меня в Танаисе полно дел, которые я по твоей милости изрядно запустил.

– Что ж, тогда верну тебя в твой Танаис. – Кезон усмехнулся и добавил вполне серьезно: – Благодарю тебя за все, приятель. Ты сильно помог, и не только мне, а в первую очередь своему новому царю.

Диомен промолчал. Но не потому, что ему нечего было сказать. Римлянин, как, впрочем, и всегда, говорил об очевидных вещах: у него теперь действительно был новый ЦАРЬ.