Концептуально форма дамского платья оставалась неизменной, тогда как в мужской одежде произошел радикальный переход к костюму-тройке. Женщины продолжали носить, как и в Средние века, тесные лифы и широкие юбки (53), и наряды их, на первый взгляд, для рискованных путешествий совсем не годились. Хотя бы потому, что не было карманов с клапанами, которые бы указывали, что женщины готовы к приключениям. Однако в XVIII веке это еще ничего не значило. Женщины давно отработали вполне действенные способы носить при себе все необходимое. На протяжении веков они носили съемные сумочки и кошельки, но, начиная с середины XVII века, вместо того чтобы подвешивать кошелек к поясу на шнурке длиной до середины бедра, они стали носить его гораздо ближе к рукам, приняв на вооружение то, что историки называют подвесными карманами. Такие «сумочки», напоминавшие по форме груши, завязывались на талии и лежали ровно на бедрах. Размещались они под верхней юбкой, а доступ к ним осуществлялся через небольшие прорези в ней. Как замечает лихая аферистка Молль Флендерс, героиня романа Дефо, женщина тоже могла «чувствовать себя как дома где угодно», то есть если у нее есть деньги в кармане (54).

Рис. 40. Женский подвесной карман (XVIII век). Вероятно, создатель элемента заменил поврежденную верхнюю часть, используя льняной лоскут с похожим вышитым орнаментом

В своей истории женских подвесных карманов Барбара Бурман и Ариан Феннетó приводят документальные свидетельства того, насколько щедрое внимание дамы им уделяли. Хотя в продаже имелись и готовые подвесные карманы, леди зачастую предпочитали делать их сами: встречались экземпляры и со сложной цветочной вышивкой, и сшитые из обрезков ткани, не менее очаровательные (рис. 40). Женщины преподносили их друг другу в качестве подарка, и если их делали для подруги или родственницы, то часто вышивали свою подпись и дату. Но все эти проявления заботы не предназначались для глаз широкой публики. Рыночные и уличные торговки вполне могли держать такие карманы поверх юбок, чтобы иметь к ним быстрый доступ, но в других случаях женщины предпочитали их скрывать (55). В списках приданого и вещей, отдаваемых в стирку, подвесные карманы часто относили к нижнему белью (56). Картины и рисунки, изображающие обнаженных или полуобнаженных женщин, вполне дают представление о том, как именно их носили. На карикатуре с прислугой, прилагающей героические усилия, чтобы затянуть корсет румяной барышни, показан свисающий на бедро подвесной карман внушительных размеров. При этом он плотно прилегает к телу и легко может быть размещен в складках нижней юбки (рис. 41).

Подвесные карманы использовали постоянно. То, что они требовали постоянной замены из-за износа, зафиксировано, к примеру, в дневнике Салли Бронсдсон, где записаны поступления одежды и платежи по заказам от ее бостонской работодательницы, госпожи Дэйвенпорт, в 1794–1800 годах. Будучи в услужении у семейства Дэйвенпорт с четырнадцатилетнего возраста, Бронсдсон тщательно фиксировала все «одежды, которые я имела от миссис Д.», – судя по всему, это расценивалось как одно из условий ее контракта. В записях Бронсдсон за 1794 год перечислены двадцать два предмета повседневного обихода, включая платья, сорочки, пару туфель, шаль, передники и «один карман». За шесть лет работы у Дэйвенпортов девушка зафиксировала получение в общей сложности одиннадцати карманов: четырех «старых» и семи «новых» (57).

Рис. 41. Джон Коллетт. «Тугая шнуровка, или Мода прежде легкости». Раскрашенный вручную эстамп работы Боулза и Карвера (Лондон, Англия, 1770-е)

Дамские подвесные карманы были куда менее надежным хранилищем, нежели встроенные карманы мужского костюма, и это было их главным недостатком. В объявлениях о потерянных и найденных карманах можно найти упоминания немалой награды для нашедшего, а также подробные описания их содержимого. Полезные и максимально удобные подвесные карманы тем не менее подвергались насмешкам сатириков. Рисунки карикатурного и порнографического характера, к примеру, часто подчеркивали связь женских подвесных карманов с женской интимной анатомией. Рисунок, изображающий похотливого портного, который зашнуровывает корсет своей клиентки и одновременно запускает руку ей в карман, дает понять, что подвесные карманы охотно соотносили с определенными местами на человеческом теле (рис. 42).

Кроме сексуального подтекста, женские карманы привлекали внимание еще и своей вместительностью. Изделия были в глубину от двадцати до пятидесяти сантиметров и не имели каких-либо отделений (хотя случались и исключения), что позволяло женщинам использовать их для ношения весьма широкого спектра предметов. Многие из вещей были связаны с домашним хозяйством: женщины часто имели при себе швейные наборы с ножницами, наперстками, иголками и нитками. Но порой дамы носили с собой не менее специфический набор мелочей, чем мужчины, – от перочинных ножей до блокнотов (58). Одна жительница Южной Каролины, которая вела дневник во время Войны за независимость (1775–1783), сетует на то, как бесчинствующие мародеры, насильно обшарив карманы ее матери, забрали все, что в них было, включая семейные сокровища – два детских чепчика, не представлявших ценности ни для кого, кроме самой ее матушки (59).

Рис. 42. Иллюстрация Томаса Сандерса к книге Тима Боббина «Зарисовки страстей человеческих» (1773). Хотя портные-женщины к тому времени добились профессионального признания и успешно отстаивали свое право изготавливать женскую и детскую одежду, обтягивающие лифы (а также произошедшие от них корсеты) и экипировка для верховой езды оставались прерогативой мастеров мужского пола. Из карикатуры явствует, что преобладание мужчин в этой профессии допускало возможность интимной связи между портными и их заказчицами

Однако мужчины не торопились расставаться с расхожим мнением о женских карманах как о вместилище всевозможного барахла – «темном чулане», попав в который вещи исчезают навсегда (60). «Они у нее бездонные, что ли?!» – гневно вопрошал судебный чин в лондонском Олд-Бейли в ходе слушаний по делу какой-то воровки (61). Подобные спекулятивные измышления о природе женских подвесных карманов указывают на то, что они стали своеобразными козлами отпущения – как будто именно их размер и вместимость были ответственны за якобы свойственную женщинам склонность к беспорядку. Не исключено также, что за подобными выражениями таилась обеспокоенность этим небольшим, но значимым кусочком личного пространства, который женщинам удалось выкроить сугубо для себя (62). Алчный соблазнитель Ловелас из романа Сэмюэла Ричардсона 1749 года «Кларисса» активно пытается получить доступ к карманам своей жертвы. Надеясь отыскать в них письма с полезными сведениями, но приходит в отчаяние в процессе поисков: женские карманы оказываются «глубиною в половину ее роста». Отвлекшись от первоначального плана, он обращает внимание, что такие карманы выступают в роли «мешков с балластом», добавляющих устойчивости при сильном ветре, который надувает «поднятые паруса» их длинных юбок (63). Вероятно, главной причиной его огорчения все же была была эффективность этого «балласта» – карманы были надежно защищенным сейфом, в котором женщины хранили свои секреты.

Другие критики подчеркивали то, как миниатюрные вещицы, умещавшиеся в карманах, помогали женщинам занимать все более уверенное положение в различных сферах общественной жизни; они прямо указывали на угрозу, которую несло повышение самостоятельности и мобильности женщин. Эта мысль была озвучена в 1750 году в одном из популярных рассказов – повествование ведется от лица взятого на прокат дамского манто, которое пустилось в разглагольствования о пагубности карманных записных книжек, оказавшихся в руках женщины. (На середину XVIII века как раз пришелся своеобразный бум памфлетов, обличающих человеческие слабости от лица неодушевленных свидетелей (64).) В этом произведении некая леди от «неприкаянности души» (65) использует блокнотик того же типа, что и Джефферсон, но не для записи наблюдений и измерений, а для краткого изложения методов ведения романтической интриги. В своей карманной книжечке с листами из слоновой кости она набросала «перечень отборных великолепнейших извинений на случай подозрений и превосходных оправданий по поводу возможных деликатных находок». В таких случаях разнообразные инструменты, которые можно было легко достать и использовать, помогали женщинам успешно маневрировать в мире, который постоянно стремился ограничить их действия и передвижения.

В то время как дамские подвесные карманы часто воспринимали с насмешкой, всякое стремление женщин узурпировать встроенные карманы – этот якобы чисто мужской атрибут – встречали с неприкрытой враждебностью, особенно когда речь шла об их попытках подогнать под себя мужскую одежду для верховой езды. Разъезжать с уверенностью и непринужденностью в привычном дамском платье было затруднительно, и женщины стали все больше заимствовать предметы одежды из мужского гардероба (обычно лишь верхнюю часть костюма), которые обеспечивали бóльшую свободу движений. Подобная спортивная экипировка изготавливалась исключительно портными-мужчинами и внешне походила на мужской сюртук поверх специально подобранной юбки (66). Рэндл Холм включил в свой справочник 1688 года, ставший прообразом энциклопедии, определение «амазонки» – дамского костюма для верховой езды, описав его как «длиннополое верхнее облачение, которое застегивается спереди на пуговицы и похоже на мужской сюртук с прорезными карманами» (67). Таким образом, портные произвели на свет то, что можно было бы назвать первым женским деловым костюмом.

«Новый костюм был непристойным, даже чудовищным», – сокрушался Джозеф Аддисон, один из авторов лондонского журнала The Spectator. «Кажется, различия между полами стали неразличимыми в этом платье, которое по природе своей можно назвать „амфибией“ или даже „гермафродитом“», – писал он, задыхаясь от возмущения. Впрочем, его недовольство было, скорее, вопросом вкуса. По замечанию Аддисона, эти «заразившие» город «кавалеристки», которые постоянно прогуливались по центральным улицам, гарцевали по аллеям Гайд-парка и даже стали вхожи в игорные клубы, разъезжали с «чисто мужской самоуверенностью». Особенно разгневала его всадница, которая, по его выражению, «закокардила мне шляпой прямо в лицо» (68). Подобные мужские замашки проявлялись у дам и когда они были верхом, и когда они спешивались. В 1712 году в «Джентльменском журнале» анонимный автор описал, как ведут себя юные особы, собравшиеся в алькове, чтобы поболтать. Одна из них зевнула, даже не прикрыв рот рукой, вскинула руки над головой и резким движением выпрямила ноги, чтобы «лихо достать» из кармана амазонки часы «с видом заправского офицера». Иными словами, девица в полной мере насладилась преимуществом, которое давали карманы, – теперь она могла с легкостью приобщиться к «карманным технологиям». (Вшитых кармашков для часов у женщин в ту пору не было, и они носили часы так же, как украшения, – на цепочке на шее либо пришпиленными к платью (69).) Наблюдая за этим эпизодом, автор, явно задетый за живое, делает вывод, что у дам в нарядах для верховой езды «женская деликатность уступает место мужской браваде» (70).

Таких явно маскулинных наездниц стали называть «амазонками». О тех, кто носил подобные наряды, говорили “en tenue Amazone”[22], используя выражение из французского модного жаргона (71). Ричарду Стилу (соратнику Аддисона по The Spectator) эти всадницы, нахально присвоившие аксессуары, приличествующие сугубо мужскому полу, и вовсе представлялись символической угрозой патриархату (72). Но для многих других дамы en tenue Amazone выглядели неотразимо. Признавая привлекательность этого наряда, ряд благородных особ соизволили заказать художникам портреты, на которых они представали именно в костюме для верховой езды. Так, на портрете семнадцатилетней герцогини Йоркской Марии Моденской, опытной наездницы, демонстрируется подобное облачение, которое дополняют мужской парик, пышный шейный платок и хлыст (рис. 43). Поза девушки выражает уверенность, а на лице читается смесь высокомерия и коварства; правая ее рука опирается на бедро – этот жест уже давно ассоциировался с королями и воинами эпохи Возрождения. Однако художник прорисовал и несколько деталей, намекающих на определенное кокетство: об этом говорят утянутая талия и выставленное вперед округлое правое бедро, что подчеркнуто демонстрирует приоткрытый карман с провокационной подкладкой из розового шелка. Между прочим, в конце XVII века мужские прорезные карманы не были такими широкими – часто они закрывались на пуговицу либо в них носили декоративный, тонко вышитый платок (73). Так что нарочито раскрытый карман этой амазонки как бы лишний раз напоминает, что она в первую очередь женщина. Возможно, столь «противоправное» изображение кармана облеченной властью дамы было призвано показать, что такое «присвоение» типично мужской одежды – это лишь временное явление, в худшем случае – нечто забавное и безобидное.

Рис. 43. Симон Верелст. «Портрет Марии Моденской в бытность герцогиней Йоркской» (ок. 1675). Юная герцогиня одета в модную амазонку с приоткрытым карманом с подкладкой из розового шелка

Усилия по освоению дамами мужского стиля одежды еще очень долго не приводили к возникновению у публики реальных, а не шутливых вопросов о половой принадлежности носителей того или иного наряда, но случаи использования одежды, свойственной другому полу, регулярно происходили, к примеру, на сцене, где появились комедийные роли а-ля «дама в бриджах» (74) (рис. 44). В отдельных ситуациях переодевание с целью сбить кого-то с толку приветствовалось как весьма полезная стратегия. В балладах и художественной прозе XVII–XVIII веков часто воспеваются воительницы, взявшиеся за оружие для защиты своей семьи или родины (75). Также женщины могли прикидываться мужчинами и ради заработка – к примеру, лишившись кормильца. Как отмечала в пьесе 1684 года Афра Бен, одна из первых англичанок, зарабатывавших литературными трудами, дама, будучи одетой в мужское платье, получает «тысячу малых привилегий, в которых иначе женщинам было бы отказано» (76).

Подобный маскарад также годился для дерзких побегов, а знание типичного содержимого карманов особ противоположного пола было решающим в ситуации, когда беглянка оказывалась перед выбором – либо придумать удачную отговорку, либо подвергнуться неприятной процедуре обыска. Гарриет Джейкобс[23] в автобиографии «Случаи из жизни девушки-рабыни», вспоминая о событиях, которые лично пережила в 1840-е годы в Северной Каролине, пишет, что, прежде чем ей удалось вырваться на север, она пряталась у родных и близких, нарядившись в купленную для нее подругой Бетти матросскую одежду – «куртку, брюки и брезентовую шляпу». Та же Бетти дала Гарриет совет держать руки в карманах и освоить моряцкую походку «вразвалку». Подруга по достоинству оценила ее способность к перевоплощению – идя по городу, Джейкобс «не раз сталкивалась со знакомыми», которые ее в упор не узнавали. «Даже отец моих детей, – добавляет она, – как-то раз прошел мимо меня буквально впритирку, – и ничего» (77).

Впрочем, при обстоятельствах не столь щекотливых большинство женщин продолжали носить карманы на подвязках под юбками. Поэтому нельзя сказать, что дамы той эпохи были вовсе «бескарманными», – скорее, они были «альтернативно окарманенными». Однако перемена моды, случившаяся в конце XVIII века, окончательно поставила под вопрос само существование подвесных карманов. И только с этого момента «карманные» различия стали иметь действительно заметные последствия.

Рис. 44. Джон Коллетт. «Актриса в своей уборной, или Мисс Наглости Полные Штаны» (1779)