Структура костюма-тройки сложилась за считаные годы до написания Свифтом «Путешествий Гулливера», и многие воспринимали эту новую моду как решительный разрыв с традиционной (7). Подобные разрывы происходят нечасто, и историки одежды всякий раз дискутируют – было их причиной политическое давление, социальные преобразования или обычная склонность людей к чему-то новому. В случае с мужским костюмом специалисты, в целом, сходятся во мнении, что он стал порождением всеобщего недовольства явными излишествами тогдашней моды вкупе с завистью к недооцененному изяществу восточных кафтанов (8). Подобно одеждам лилипутов, костюм-тройку можно считать гибридом заимствований из различных культур, которые, в свою очередь, породили и продолжают порождать все новые формы, включая и формы карманов.

Появлению костюмов-троек способствовал целый ряд факторов. В период между 1640-ми и 1660-ми годами у многих сложилось общее понимание, что старомодная пара из дублета и бриджей себя исчерпала, дойдя до грани абсурда. Дублет (верхний жакет, один из главных предметов), который когда-то был солидным и крепким, утратил свою жесткость, да и размеры его стали значительно меньше. В урезанном виде он не только выставлял напоказ рубаху на животе, но и не позволял, как прежде, цеплять к нему бриджи на подвязках или крючках, вследствие чего те свисали на бедрах. Сами штаны между тем разрослись до такой ширины, что их даже стали уподоблять дамским нижним юбкам, особенно после того, как под влиянием французской моды их начали обильно украшать лентами и бантами. В подобном облачении модный франт на карикатуре «Английский фигляр» 1646 года выглядел почти так же непристойно, как если бы стоял нагишом (рис. 24). В 1661 году в памфлете в защиту реформы моды Джон Ивлин, мемуарист и советник Карла II, сетовал на то, что мужчины в своих бриджах с массой ленточек и бантиков похожи на «майское дерево»[17]: «будто разграбили все лавки в городе», где только эти ленточки продаются.

На фоне всевозрастающего недовольства безвкусицей, воцарившейся в мужской одежде, Карл II заявил о решительном намерении «ввести новый фасон одежды». Крайне редко можно отследить появление нового стиля в одежде с точностью до дня, но с костюмом-тройкой произошло именно это: в понедельник 15 октября 1666 года Его Величество и ближайшая свита, реализуя заявленное намерение короля, предстали публике на дне рождения герцога Йоркского в невиданных ранее нарядах (9). Их поступок был воспринят как отказ уступать засилью французской моды. По свидетельствам очевидцев, королевский наряд был величественным, строгим и «воистину мужским» и с самого начала расценивался как некое заимствование с Востока. Вместо дублета и бриджей с оборками Карл надел «изящный камзол по персидской моде», дабы «решительно никогда более не изменять ему», одобрительно писал Ивлин, лично присутствовавший на той церемонии (10).

Рис. 24. «Английский фигляр, или Облачение английского джентльмена» (1646). Этот сатирический рисунок высмеивает типичного английского джентльмена, одетого по канонам французской высокой моды – в укороченный дублет и широкие бриджи с оборками, как на дамских юбках

Камзол как таковой стал весьма примечательным нововведением, равно как и концепция многослойной одежды. Поверх камзола до колен на короле был такой же длины кафтан. Этот ансамбль, признанный в наше время первым в истории вариантом костюма-тройки, предлагал принципиально иную концепцию мужского облачения, нежели привычная до той поры пара из дублета и бриджей. Вместо раздельного верха (дублета) и низа (бриджей), крепившегося к нему на шнурках или крючках, костюм-тройка состоял из предметов, частично перекрывающих друг друга, и тем самым подчеркивал единство силуэта того, кто в него облачен. Мужское платье, которое у Ивлина ассоциировалось с Персией, в действительности было распространено на Востоке в гораздо более широких географических пределах (11). Всевозможные версии кафтанов – длиннополой просторной одежды со множеством нижних одеяний и накидок – носили не только персы, но и тюрки, и различные народы Центральной Азии. Европейцы тоже имели возможность ознакомиться с разнообразием их фасонов, к примеру, общаясь со знатными гостями из Османской империи, листая страницы путеводителей и книг о национальных одеждах, а также наблюдая за героями сценических постановок и участниками маскарадов (рис. 25). Это заимствование формы надолго снискало Карлу всеобщее восхищение и благоволение. По мнению современников, монарх и придворные сразу же стали выглядеть более скромно и умеренно. А Ивлин и вовсе объявил новый костюм «самой изящной, зрелой и полезной из мод, когда-либо явленных при дворе» (12).

Эта «полезная мода» стала еще полезнее, когда карманы перекочевали из бриджей в кафтаны и камзолы, а затем в пиджаки и жилеты – именно тогда и началось их реальное «приумножение». Как и у кафтанов, у ранних сюртуков были вертикальные прорезные карманы, которые располагались чуть ниже талии. Иногда они были парными, не предусматривали застежек и по краям украшались пуговицами (рис. 26). Вопрос, имелись ли у первых сюртуков за внешними прорезями карманы, остается открытым (13).

Кафтаны XVI–XVII веков встроенных или вшитых карманов не имели – так обстоит дело, к примеру, с османскими кафтанами эпохи султана Сулеймана Великолепного (1494–1566), представленными в коллекции музея-дворца Топкапы в Стамбуле. (Карманные прорези кафтанов так же, как и прорези в боковых швах, свойственные раннесредневековому европейскому платью, открывали владельцу доступ к поясной сумке (14).) Разочаровавшись в такой вертикальной ориентации карманных прорезей, лет через десять европейские портные начали переходить к привычным нам сегодня горизонтальным прорезным карманам. Такая конфигурация позволила с легкостью подшивать к ним плоские сумки-карманы, похожие на конверты.

Рис. 25. Никола Николе. «Капитан-ага, генерал янычар» (из книги «Гравюры по зарисовкам костюмов, сделанные в путешествиях по Востоку» 1587 года издания). Османский военачальник держит руку в кармане верхнего кафтана. При этом его съемные рукава висят за спиной, что позволяет рассмотреть иную фактуру ткани нижнего кафтана

Вскоре никто уже и не вспоминал о том, что костюм произошел от кафтана, и его стали воспринимать как исконно западный наряд (15). Мужской костюм, к примеру, попал в число типичных для европейцев предметов повседневного обихода, назначение которых растолковывал своим соотечественникам Морисима Тюрё в своей книге «Заметки о рыжеволосых» 1787 года издания. Для японских читателей, которые в период Эдо были отрезаны от прямых контактов с иностранцами и не могли самолично составить представление об их одежде и манерах, книга Морисимы стала первым источником довольно обширных описаний повседневной жизни голландцев на Дэдзиме – рукотворном острове в бухте Нагасаки, специально отведенном для их поселения. В силу жестких ограничений, введенных Японией в то время, небольшой торговый форпост было позволено иметь исключительно голландцам (которые были не особо склонны к религиозному прозелитизму). Морисима утверждал, что раздобыл себе полный комплект типичной мужской одежды голландца, и скрупулезно описал самые примечательные его предметы – шляпу, куртку, бриджи, чулки, туфли и пояс, – сопроводив описание рисунками. Объясняя слово «карман» читателям, привыкшим носить личные вещи за поясом или в рукаве кимоно, Морисима указывал, что в голландском костюме «есть отсеки, куда кладут вещи».

В «Записках о рыжеволосых» Морисима особо отметил, что «[голландская] система одежды, похоже, не подразумевает различий между знатью и простолюдинами» (16). Хотя к XVIII веку все мужчины Европы и англоязычной Америки действительно пришли к некому общему знаменателю по части базовой формы костюма, у Морисимы на Дэдзиме не было репрезентативной выборки мужских костюмов различных социальных классов. Однако если бы он побывал в каком-нибудь европейском портовом городе, тогда он увидел бы, насколько различалась мужская одежда в зависимости от того, носил ее вольный гражданин или раб, как она зависела от чина, которым человек обладал (или заявлял, что обладал), и от рода его занятий.

Рис. 26. Гораздо более степенный джентльмен, изображенный на иллюстрации к балладе «Милость Купидона к Константу Коридону, или Сильвия-краса, пронзенная стрелой» (1675). Герой одет в раннюю версию костюма-тройки с парными вертикальными карманами, прорези которых украшены пуговицами

Рис. 27. «Записки о рыжеволосых» Морисимы Тюрё (1787) с описанием костюма европейца. «Рыжеволосыми» японцы в ту пору называли голландцев

Имел значение и покрой костюма. Сюртук, подчеркивающий линию плеч и пригнанный точно по спине джентльмена, свидетельствовал о том, что мастеровитый портной потратил немало времени, снимая точные мерки с фигуры заказчика. Сюртук же с ненужными заломами и морщинами или висевший как мешок указывал на то, что это работа неопытного любителя либо вещь с чужого плеча – не исключено, что купленная в ломбарде или даже украденная. Имела значение и ткань: гладкие шелка и бархат, а также мягкая шерсть, покрашенные в глубокие, живые цвета, подразумевали, что владелец костюма обладает солидными ресурсами. Чем грубее ткань и чем тусклее ее тона (оттенки, близкие к естественным, природным, либо тусклые цвета часто указывали на то, что использовались нестойкие краски, быстро выцветавшие после стирки), тем ниже она ценилась.

Между тем, на удивление, много комментариев в XVIII веке было посвящено деталям расположения карманов, способа притачивания и декоративной отделки. Верхом шика и роскоши считались богато вышитые костюмы, предназначенные для появления в них на приемы при дворе и прочие официальные мероприятия. В соответствии с назначением костюмов, имевшиеся на них карманы были объектом всеобщего внимания (рис. 28). Профессиональные дизайнеры разрабатывали двухмерные растительные орнаменты для вышивки, которая обвивала клапаны карманов, а в самых пышных вариантах находилась еще и по краю бортов. В качестве альтернативного решения карманы, воротники и обшлага могли окантовывать металлизированной нитью – этот ход был позаимствован у типичного военного мундира (17). Одиночные и сдвоенные канты такого рода на костюме неизвестного, выполненном в 1760-е годы, своей симметричностью и строгостью явственно придают его фигуре авторитетности (рис. 29).

Рис. 28. Костюм придворного с богатой вышивкой (Франция, ок. 1810)

Рис. 29. Помпео Джироламо Батони. «Портрет мужчины в зеленом костюме» (1760-е)

Когда мужской костюм устоялся в своей недооцененной простоте (по крайней мере, это выглядело так на фоне дамских мехов и воланов), мелкие детали отделки карманов приобрели особое значение. Дабы не отстать от моды, приходилось следить за малейшими изменениями в стиле, включая «различия в гребешках» (имеется в виду различие в количестве вырезов, похожих формой на гребешки, на фигурных клапанах – их могло быть один или два) (18). Красный костюм из тончайшей шерсти все тех же 1760-х годов наглядно свидетельствует о том, сколько усилий вкладывалось в самые мелкие детали (рис. 30). Клапан подбит голубой шелковой тафтой (она же использована внутри кармана), и эта подбивка слегка выступает за края, благодаря чему получается контрастный кант (19). Но даже самые простые и незамысловатые костюмы зачастую оживлялись декоративными жилетами, которые были оплотом изящества вплоть до 1840-х годов. В дизайне кармана мужского жилета с 1765 года используются яркие маленькие цветы и листья, соответствующие дизайну бортов. Вышивка в пастельных тонах хорошо выделяется на фоне кремового шелка, на котором она выполнена (рис. 31).

Рис. 30. Элементы кармана голландского костюма из шерсти тончайшей выделки (1760–1770-е): две функциональные пуговицы с необходимыми прорезями дополнены декоративной пуговицей, размещенной под центральным «зубчиком» клапана

Рис. 31. Эскиз вышивки кармана мужского жилета (дизайнер Фабрик де Сен-Руф, Лион, Франция, ок. 1785)

Большинство сюртуков и жилетов мужских троек не отличались ни столь заметным профессиональным лоском, ни высоким качеством материала. Тонкие шелка и шерсть были привилегией богачей и ярко выделялись на фоне дешевых льняных тканей в полоску, в клетку или в крапинку (20). Полосатая льняная рабочая куртка без подкладки («жилет с рукавами», как тогда говорили), которой, как считается, владел Джозеф Нойес из Род-Айленда[18], украшена парой прорезных карманов с клапанами, которые смотрятся достаточно эффектно, несмотря на скромность материала (рис. 32). Клапаны сделаны из той же ткани, но выкроены поперек волокон, что создает контраст между горизонтальными полосами карманов и вертикальными полосами самой куртки. И даже ориентация полос на пуговицах, обтянутых той же тканью, явно поддерживает этот контраст.

И не все костюмы украшали карманами так, чтобы последние было видно снаружи. В костюме бродячего торговца из альманаха лондонских типажей конца XVII века нет ни намека на внешний карман (рис. 33). На голове у него сразу три шляпы, которые он должен продать, но остальные подержанные вещи из его ассортимента отличаются не большей изысканностью, чем его собственные скромные сюртук и жилет. Не исключено, что художник просто с известной вольностью решил подчеркнуть, какое рванье приходилось носить этому торговцу. Однако отсутствие карманов нередко входило и в длинные списки особых примет беглых рабов и кабальных слуг, объявленных хозяевами в розыск. В 1767 году, когда в Уильямсбурге, штат Вирджиния, кабальный подмастерье Джеймс Аксли сбежал из-под стражи прямо из здания суда. В розыск его объявили, указав, что одет он в «кожаные бриджи» (аналог современных джинсов) с пятнами скипидара и «сюртук из серой ткани без единого кармана или клапана» (21).

Другие труженики – и свободные, и подневольные – костюмы не носили вовсе и обходились непритязательными брюками (что указывало на принадлежность к пролетариату) в паре с короткой, чуть ниже талии, курткой, которую часто покупали готовыми, а не шили на заказ (рис. 34). Профессия моряка была одной из первых, представители которой могли закупать некую версию готовой одежды – робу, в частности, свободные матросские брюки грубого пошива в комплекте с куртками, которую они могли носить на протяжении всего плавания. Карманы в такой матросской форме были отнюдь не обязательной деталью (22). Не были они обязательными и в той одежде, что приходилось носить рабам и кабальным слугам.

Рис. 32. Куртка Джозефа Нойеса из сине-голубой льняной ткани в полоску, из которой часто шили рабочую одежду в XVIII веке. Карманы расположены на разной высоте – возможно, в силу особенностей ношения и использования. Хотя пуговичные петли обметаны на скорую руку, над изделием явно работал профессионал: концы полосок идеально совпадают на основных швах

Рис. 33. Марсель Ларон. «Старинные накидки, костюмы или кафтаны». Эстамп из сборника «Плачи Лондона» (1687)

Рис. 34. Иллюстрация из «Каталога печатных шрифтов и орнаментов» (George Bruce & Co., 1833). Подобные ксилографии печатались в США в газетных объявлениях о розыске беглых рабов и преступников. Беглец в данном случае одет в двубортную короткую куртку и длинные брюки

Многие рабовладельцы поспешили воспользоваться преимуществами зарождавшегося фабричного производства и стали размещать заказы на крупные партии, особо подчеркивая, что для пошива нужно использовать самые дешевые ткани. Неудивительно, что изготовители старались избежать лишних расходов и производственных затрат, не утруждая себя вшиванием карманов в бушлаты и куртки. Однако это правило было не без исключений.

Владелец вирджинской фермы по имени Натаниэль Бурвелл заказал портному Джону Граймсу тридцать пять костюмов для сезонных рабочих, приплатив по шесть шиллингов за изделие, чтобы тот снабдил их карманами (23). Иногда пошивом занимались жены плантаторов или надсмотрщиков, но к концу XVIII века на производстве одежды для рабов оказались заняты в основном рабы. В письме, датированном 1770 годом, один феодал указывал на то, что его рабы-мужчины «сами выбрали получать ткань, чтобы одежду из нее кроили и шили для них жены или сестры» (24). Разумно предположить, что, когда одежду шили родственники рабов, а не их хозяева, это позволяло избежать многих возможных недостатков и, наоборот, обеспечить некоторые преимущества – такие как карманы. Заставший эру рабства долгожитель Шед Холл, в ходе интервью, которое у него брали в 1930-е годы, припоминал, что его бывшие хозяева не позволяли невольникам иметь одежду с карманами не только из экономии, но и ради предупреждения нарушений дисциплины. Первые его детские штанишки «карманов не имели, чтобы [ему и другим детям] было труднее красть яйца» (25).

Однако в XVIII веке существовала путаница в контексте социальных ролей (ведь всегда можно было раздобыть подержанные или краденые товары), именно одежда часто использовалась для пересечения границ во всех смыслах: как социальных, так и территориальных (26). Те, кто надеялся предстать благородными – или надеялись выдать себя за свободных, – часто знали, как манипулировать внешностью и восприятием (27). Беглый раб по имени Степни из Северной Каролины был одним из таких. Будучи «знатоком парикмахерского дела» (28), он чутко подстроился под модный стиль и сам носил волосы уложенными «то взбитыми в гребни, то сплетенным в букли или косы», вероятно, пародируя прически на париках белых господ. Степни вообще был рабом «хитрым и изобретательным», если верить хозяину, разместившему в августе 1794 года в газете объявление о вознаграждении за его поимку. Также в объявлении сообщалось, что плащ Степни был модного пошива, поскольку «имел черную бархатную пелерину, манжеты и карманы с клапанами» (29). Конечно, столь приметная одежда не всегда была удачным решением для побега, если в объявлении, которое разместил бывший хозяин, было достаточно деталей, чтобы узнать беглеца. С другой стороны, тот, кто хотел «сойти за вольного» в космополитичном портовом городе наподобие Чарльстона, мог воспользоваться несомненным преимуществом подобных мест: в них массово стекались работники (и свободные, и кабальные, и рабы), мастерство и мобильность которых не переставали возрастать. В таком контексте рабовладельцы не могли полагаться на цвет кожи в качестве главной приметы беглых невольников, и потому костюм со всеми его деталями мог долго поддерживать поддельный имидж, столь необходимый беглецу (30).

Согласно свидетельствам плантатора Джеймса Уокера, его беглый раб по имени Эдом (31) приложил неимоверные усилия, чтобы изменить свой образ накануне побега с плантации в Вильямсбурге, Вирджиния, в 1770 году. Эдом «покрасил свою хлопковую куртку (32) в коричневый цвет», таким образом превратив то, что, скорее всего, было белым некрашеным полотном низкого качества, в более темный материал, который стал выглядеть как совсем другая ткань (из которой не делали одежду для рабов). Эдом также «вшил в нее карманы, а к рукавам приделал манжеты», что говорит о некотором знании моды. Другой раб, по имени Дик, при побеге в 1772 году с плантации в Вирджинии был одет в «короткую куртку, напоминающую шкуру бобра» – верхнюю одежду, сделанную из дешевой шерстяной ткани с длинным ворсом, которую он «сильно переиначил». Дик снабдил эту куртку подкладкой, чтобы сделать ее более внушительной и теплой, а также горизонтальными «прорезными карманами» спереди (33). Своими упражнениями в портняжничестве беглецы не только добавляли себе функционального пространства, весьма полезного в пути, но и принципиально видоизменяли эту характерную рабскую ливрею – куртку без карманов – в более изящное светское одеяние.

Помимо того что более или менее ладный костюм, сделанный профессионалом или опытным любителем, позволял человеку выглядеть не хуже других, в нем он имел возможность упорядоченного доступа к вещам и инструментам, которые носит при себе. Встроенные карманы мужского костюма были специально сделаны так, чтобы раскладывать предметы, имеющие разное назначение: сортировка зависела от формы и размера хранилища. Например, «отделения-гармошки» внутри карманов куртки или сюртука были дополнительным пространством для более точного распределения нужных вещиц (34). Вместительные боковые карманы шинели (не форменной, а разновидности пальто) особенно хорошо подходили для ношения документов (35). Небольшой кармашек на поясе как нельзя лучше защищал часы или монеты благодаря своей миниатюрности и плотного прилегания к телу. Вор едва ли мог запустить туда пальцы без ведома хозяина. Даже лилипутам при обыске Гулливера в его кармашек для часов проникнуть не удалось: его живот, прижимавший его к поясу, надежно перекрывал доступ к нему.

У воров имелись собственные хитрые карманы для краденого. «Потайной карман» едва не избавил от заслуженного наказания нечистого на руку работника почты по имени Тимоти Робинсон, который 27 августа 1729 года предстал перед центральным уголовным судом Лондона по обвинению в краже писем с деньгами. Из сохранившегося в архивах Олд-Бейли протокола слушаний явствует, что Робинсон отреагировал на обвинения со стороны почтового начальства выворачиванием наизнанку всех своих карманов в доказательство своей невиновности. Однако работодатели на этом не остановились, а продолжили «прощупывать его карманы», «нащупав вскоре утолщение, к которому не могли найти путь». Тогда они распороли его жилет и обнаружили спрятанную за одним из карманов полость. В суде Робинсон пытался отрицать, что это его одежда, но «его возражения были неуместны» – его признали виновным и приговорили к ссылке в колонии (36).

Широкое распространение карманов привело к тому, что производители и торговцы с учетом новой потребности в портативности начали миниатюризировать всевозможные полезные инструменты. Хотя одним из первых и самых печально известных карманных предметов был пистолет, другие инструменты были вполне безобидными. Стремление к компактности стало стимулом к изобретению миниатюрных пружин, петель и шарниров, в результате чего появились еще более точные часы и компасы. Подобные механические нововведения вдохновили производство оригинальных наборов со сменными насадками, а также ножей и других инструментов со съемной рукоятью (рис. 35). Томас Джефферсон в письме другу восхищался тем, какие вычисления стали доступны с наступлением эры миниатюрных механизмов, включая точное определение широты и долготы: «У меня есть карманный секстант чудесной точности – у него неимоверно мелкая градуировка».

Рис. 35. Карманные инструменты (сверху вниз по часовой стрелке): современный швейцарский армейский нож (для сравнения размеров); футляр для инструментов (включая скальпель, вилочку и складную линейку слева); карманный циркуль и шарнирная насадка с пером и карандашом; рукоять со сменными насадками; инструмент для ухода за ружьем (в разборе); набор инструментов (с разборным молотком) – такие продавал Ричард Дингли в 1768–1805 годы

Современники прозвали Джефферсона «ходячим арифмометром» (37) – тот всегда имел при себе куда больше всевозможных карманных инструментов, включая весы, чертежные приспособления, термометр, геодезический компас, нивелир с отвесом и глобус. Все эти устройства Джефферсон использовал для регистрации температуры воздуха, направления ветра, особенностей погоды, а также для описания миграции птиц, цветения растений и прочих сезонных изменений, занося результаты наблюдений на протяжении дня в блокнот из слоновой кости, в котором можно было легко стирать сделанные записи (рис. 36). Возвращаясь домой, Джефферсон переносил свои временные записи в журнал (38). И если самого Джефферсона уподобляли «ходячему арифмометру», то костюм его вполне можно назвать передвижной лабораторией.

Рис. 36. Карманные блокноты Томаса Джефферсона с листами из слоновой кости (производство компании «Монтичелло»)

Пластины для записей, сделанные из слоновой кости, были относительно прочными, но их миниатюрные версии были довольно хрупкими. Защитные чехлы и футляры стали почти столь же важными, как и сами устройства. На игральных картах 1702 года, к примеру, рекламируются карманные футляры, позволявшие художникам и инженерам обеспечивать сохранность своих инструментов, таких как секстант и циркуль (рис. 37) (39). Карманные фляги, сделанные из стекла, предусмотрительно обтягивали кожей, чтобы защитить их от нерадивого владельца, порой совсем забывающего об их наличии в кармане – подобно констеблю на рисунке 38, который припас бутыль для своих ночных возлияний. Иногда изысканные футляры дополняли общее ощущение удовольствия от того разнообразия вещей, что были рассованы по карманам. Инкрустированные драгоценными камнями коробочки – étuis, или карманные несессеры, не только радовали глаз, но и были вполне практичны. В них помещалось все что угодно – от письменных принадлежностей до средств личной гигиены, таких как ушные палочки, щипчики для бровей и флаконы с духами. Табакерки для измельченного в порошок ароматизированного нюхательного табака, в ту пору считавшегося целебным, тоже делались из ценных материалов – серебра, фарфора, черепаховой кости. Вытягивание табака выливалось в целый ритуал: этикет предписывал, как следовало предлагать табак собеседнику и как извлекать табак – предпочтительно изящным щипком указательного и большого пальцев правой руки. Если верить тем, кто разбирался в тонкостях этой церемонии, в этой ситуации можно было даже выразить свое отношение к угощающему – сделав «небрежный, презрительный, учтивый [или] угрюмый щипок» (40).

Рис. 37. Игральная карта с описанием карманных футляров для инструментов (ок. 1702). Текст гласит: «Карманные футляры. Задуманы как вместилища инструментов, обычно используемых в математике, могут быть выполнены из серебра, стали, меди, слоновой кости и дерева, подходят всем художникам»

Рис. 38. «Исправляющийся констебль» (ок. 1750). Пьяный констебль с бутылкой в кармане шинели стоит, опершись на стойку, под «Прокламацией против пьянства»

Но даже самые незамысловатые или созданные вручную футляры вполне годились для защиты ценных вещей, включая разнообразные удостоверения личности, такие как паспорт или вольная грамота. С 1796 года американским морякам по новому закону полагалось иметь при себе «охранную грамоту моряка» в подтверждение их гражданства и во избежание принудительной вербовки в британский флот (41). Кроме того, в некоторых штатах чернокожим морякам предписывалось всегда носить с собой вольные грамоты (так называемые сертификаты свободы), что с точки зрения закона делало их свободными (42). Подобные документы ограничивались лишь словесным описанием их владельца и скреплялись, в лучшем случае, небольшой официальной гравировкой или печатью, а потому подделать или использовать чужие удостоверения личности особого труда не составляло, чем и воспользовался Фредерик Дугласс, позаимствовавший у друга охранную грамоту моряка и севший на поезд до Филадельфии. Когда проводник потребовал предъявить документы, Дугласс, «закосив под моряка» (43), достал их с нарочитым спокойствием, скрывая тревогу, которую он испытывал в этот критический момент своего хитрого плана. В автобиографии он пишет, что небрежно «извлек из глубокого матросского кармана свою охранную грамоту моряка», ведя себя так, будто он давно уже был вольным гражданином (44).

Бумага – материал недолговечный, и в то время вольные грамоты были документами, имеющими юридическую силу и регистрировавшимися в журналах окружных судов. Дубликаты, выдаваемые на руки, могли быть утеряны, украдены или повреждены. Получивший вольную Джозеф Траммел, живший в Вирджинии с 1852 по 1865 год, учел эти «врожденные недостатки» бумаги и смастерил небольшой жестяной пенал со специальными пазами для сдвижной крышки (рис. 39) (45). В ней он хранил свою вольную грамоту – наличие в кармане этой увесистой коробки придавало ему уверенности и постоянно напоминало, что документ при нем (46).

Необходимость носить с собой важные бумаги (в том числе деньги), включая печатные издания, привела к возникновению всевозможных портмоне. «Портмоне» или «карманной книгой» называли плоские футляры (часто в кожаном переплете) самых разных видов. В них иногда помещали календари, финансовые документы или блокноты для записей. Футляр для бумаг, сделанный «гармошкой», мог крепиться за один или два угла (для хранения отдельных предметов) и использовался почти так же, как современный бумажник. Термин «портмоне» несколько сбивает с толку, частично из-за того, что сейчас этим словом называют в том числе и женские сумочки с гораздо бóльшим количеством отделений[19]. Но до начала XX века им обозначали любые напоминавшие книжку футляры карманного формата.

Рис. 39. Самодельный жестяной карманный пенал для вольной грамоты (сертификат свободы, который в штате Вирджиния нужно было предъявлять по первому требованию), собственноручно изготовленный Джозефом Траммелом (1852)

Термин «карманная книга» вскоре приобрел и другие значения за счет иного контекста. Составитель «Солдатской карманной Библии» (1643), к примеру, объяснял, что удобные подзаголовки помогали «восполнить недостаток целой Библии, которую Солдату не удобно носить с собой». К столь «полезной» книге можно было обращаться «и перед боем, и в бою, и после боя» (47).

Не менее полезными были и карманные атласы, путеводители и справочники из разряда «что, где и как». Они содержали информацию и практические советы для путешественников (расценки для наемных работников, самые нужные фразы на других языках), для купцов и уличных торговцев (таблицы соответствия мер и весов) и для тех, кто беспокоился о поддержании своего имиджа в обществе, – они стремились знать все вежливые фразы и прочие правила этикета, чтобы не упасть в грязь лицом на званом ужине. Карманные книги помогали и приятно проводить время, и производить впечатление на спутников своей эрудицией или даже художественной декламацией. Так, например, один господин, достав карманный томик Шекспира, впечатлил всю компанию своим выразительным чтением (48). Повсеместное распространение получили сокращенные версии, пересказы и компиляции произведений.

Предназначались карманные книжицы не столько для чтения, сколько для справки. Карманный формат также предполагал обоснованные физические ограничения: все, что вам нужно было знать или запомнить, не должно было превышать тот ограниченный объем, который вы способны носить с собой.

Мужчины были склонны распределять предметы, назначением которых было формировать их имидж, производить измерения, поддерживать их веру и их пороки, по всему телу более или менее упорядоченно. Поэтому мужской костюм со временем стал напоминать скорее сервант или комод со всевозможными ящиками, включая запирающиеся и потайные, нежели просто кусок ткани, предназначенный для защиты тела. Французские мебельщики явным образом признали сходство между ящиками и карманами, добавив le vide poche[20] к ассортименту специализированной мебели, который в середине XVIII века неуклонно расширялся. Le vide poche представлял собой предмет мебели для личной спальни, как правило, в виде прикроватного столика с высоким ободком на столешнице или с потайным ящичком в нижней части, куда можно было выгрузить на ночь содержимое своих карманов.

Мало кто задавался вопросом о целесообразности всего этого изобилия карманов. Лоренс Стерн, автор очень популярного романа «Сентиментальное путешествие» (1768), потешается над своим слишком хорошо экипированным персонажем. Ля Флёр, слуга главного героя и рассказчика, устраивает целую пантомиму, хлопая себя по всем местам, где у него были карманы, хотя в последующие века подобные сцены стали намного более привычными. Не желая огорчать мадам де Л***, спросившую у него, принес ли он то письмо, или своего нанимателя (который к тому времени уже должен был это письмо написать), или самого себя (и зачем он согласился работать на человека, который не соблюдает элементарные правила вежливости?), он начинает активные поиски. Ля Флёр ответил, что письмо при нем, «после чего, положив шляпу на пол, ухватился левой рукой за клапан своего правого кармана и стал шарить в нем правой рукой, отыскивая письмо, потом сделал то же самое левой рукой – Diable! – потом обшарил все карманы один за другим, не забыв и карманчик для часов в штанах – Peste! – потом Ла Флёр опорожнил все карманы на пол, вытащил грязный галстук, носовой платок, гребенку, плетку, ночной колпак, потом заглянул внутрь своей шляпы – Quelle étourderie…»[21] – с наигранной досадой подытожил он результаты тщетных поисков несуществующего письма (49).

Свифт подобные рысканья по карманам в поисках нужного описывал с откровенным пренебрежением. Будь то бедолага-турист или честолюбивый купец, необходимость в этой процедуре свидетельствовала об определенной склонности к самообману. В «Путешествиях Гулливера» обилие карманов в костюме-тройке героя свидетельствует прежде всего о его чрезмерной уверенности в том, что он готов к любой непредвиденной ситуации. После страны лилипутов Гулливер раз за разом попадает впросак, частенько полагая, что карманы придут ему на помощь. И хотя он с навязчивым упорством оберегает их содержимое, в них на самом деле не оказывается ничего из того, что ему так необходимо. Очки из «потайного кармана» помогают Гулливеру рассмотреть, но, увы, не помогают понять то, что открывается с их помощью его взору. Подобным же образом карманный компас не избавляет Гулливера от плутания по незнакомой местности. И побрякушки из поддельного жемчуга никого из недружелюбных чужестранцев не интересуют, хотя он рассчитывал «купить себе ими жизнь» (50). Приумножение карманов, заключает Свифт, не дает в итоге ничего, кроме бессмысленной зависимости от вещей. Как жаловался по возвращении в родную Англию пресытившийся скитаниями по свету Гулливер, «когда я нахожусь у себя дома и одеваюсь как положено, на мне висят обузой труды сотни ремесленников» (51). Костюм, по мнению Свифта, был таким же артефактом современности, как и точные инструменты, повсеместно ассоциирующиеся с наступлением новой эпохи – эпохи разума и самовосхваления (52).