Чтобы найти духовника, пришлось пройти и путь, достойный духовного окормления. В Грузии у меня было благословение ждать мужа год, а если не придет, уже не метаться в его сторону. Я бы хотела переключиться и не ждать, но как?

В гости пришли поддержать друзья. Мы сели за стол, и я услышала: «А ты не хочешь создать общественное женское движение помощи беременным? Все равно этим занимаешься». Я немного помогала в этом, давала денег на антиабортные листовки, искала коляски, отговаривала от аборта сама или просила психологов-волонтеров. Но не об этом я просила в своей молитве о служении. А как бы совсем наоборот. «Не в антиаборт», – говорила я. Когда ко мне в гости приходила Анна Грозная, отговаривающая от абортов всех и вся, я честно восхищалась ею и понимала, что сама так не смогу.

Поэтому за столом я сразу не ответила. «Это не займет у тебя много времени. Так, немного занять себя. По выходным будешь помогать кому-то еще», – сказали они. Вот так мне было понятно. Конечно, переключиться на проблемы других, чтобы не крутить свой развод в голове. «Меня, кстати, на аборт направляли, и не раз!» – вспомнила я. Вроде как могу пригодиться. И понеслось.

14 февраля 2016 года мы сделали пресс-конференцию, где рассказали, что важно помогать беременным и говорить о вреде абортов. Я абсолютно не понимала, чем закончится это начинание, у меня на коленях сидел годовалый Матфей, трое других детей были тоже в зале.

На следующий день новость прошла в СМИ, мне стали звонить разные издания и передачи, я не знала, что им говорить. Тогда я создала социальные сети и села за изучение проблематики абортов со всех сторон. Мама сказала: «Ты с ума сошла? Куда ты лезешь?» Чем удивила меня. Когда я ездила в Косово под танки, она сказала: «Да, братскому народу нужно помогать». А тут аборты. Они хуже войны?

Дом у меня был подготовлен к другому. Я влюбилась в Грузию. После развода это полезно. Я заклеила всю гостиную грузинскими буквами и узучала алфавит. По вечерам по скайпу я занималась грузинским, говоря «адамиани» (человек – груз.) глубоким гортанным голосом. Но аборты победили, и теперь вместо грузинской вязи дома появились логотипы

Фонда, который я стремительно пошла регистрировать в Минюст уже летом.

Люди – их пришло какое-то невероятное количество: желающих помогать, рассказывающих свои исповедальные истории об абортах, бегущих впереди меня помогать другим. Я не поспевала. Все ждали от меня конкретных действий: юристов, психологов и врачей, сидящих в офисе в центре Москвы. Новых колясок, которых уже ждали по адресам. Причем сами адресанты на меня выходили куда реже желающих помогать. Настроить людские потоки было самым сложным.

Друзья быстро отвалились. Вернее, тут вышел конфликт интересов. Мне говорили, что я – их проект. Я искренне этого не понимала. Мне предложили заняться делом, и я добровольно за него взялась. У нас же не крепостное право. В этот момент идея пришлась мне по душе. Может, не совсем понравилось название Фонда, но в нашем общем чате, покрутив десятки разных фраз, мы вместе не нашли ничего более умного и оригинального. Ну, это как со службой доставки, где подпись все равно была моя.

И тогда друзья стали требовать от меня возместить деньги за ущерб, который я им нанесла. И даже угрожали вылить кислоту мне в лицо, если я буду идти с ними по одной стороне улицы. Деньги я отдавать отказалась, и дружбе был положен конец, хотя я еще долго ждала, что морок рассеется и отношения возобновятся. Но с тех пор мы не общались.

Денег, что важно, не было. Бесконечные первые полтора года – это время поиска денег. Я встречалась абсолютно со всеми. Бандитами и гробовщиками, генералами, артистами, фээсбэшниками, женами, любовницами и кто там еще бывает. Но денег это не приносило. Сочувствовали – да, но денег, похоже, ждали от меня. Я начала вести социальные сети, но это привлекало все больше сторонников, которые приводили в Фонд еще больше нуждающихся.

Дома были дети, они хотели есть. А тут как раз начались траты. Мне было непонятно, куда я ввязалась и, главное, зачем. Ведь аборты меня волновали ровно так же, как и другие пороки, алкоголизм, наркомания, блуд, игромания и все остальное тоже требовало общественного включения. Я читала все эти истории, которые присылали люди, и они меняли меня. Я до сих пор помню письмо из-за границы про рожденных в результате изнасилования близнецов. Вот оно:

«Добрый вечер, Наташенька! Пишу поделиться своей историей.

Забеременела я в 15. Думала, катастрофа. Родители строгие, оба доктора научных степеней. Филологи. Забеременела от взрослого мужчины, после изнасилования. Однажды шла после школы домой, было достаточно поздно, а папа в тот момент не смог встретить и отвезти меня домой. Ходила через парк… Казалось бы, куча фонарей, вроде бы и светло. Была зима. Темнело рано. До сих пор помню слова насильника, как он резким образом затащил меня к себе в машину. Наверное, мне повезло, что я не особо помню момент. Помню, что лишь отключалась, а когда возвращалась в сознание, чувствовала ужасающую боль. Он бросил меня на снег после всего.

Очнулась я, когда было еще темнее на улице. Страшно было лишь то, что об этом узнают родители и „убьют“. Эти мысли просто были самым ужасающим. Мне повезло, что насильник одел меня так же „бережно“, положив на снег. Он надел на меня даже мою шапку. Я была укрыта одеялом. Я встала, осмотрелась. Несколько раз пыталась подняться, но очень болело все внутри. Потом помню, что я отключилась снова, а очнулась уже в реанимации.

Первые несколько дней я молилась чтобы об этом не узнали, но когда ко мне не пустили родителей, а пустили прокурора… Я поняла, что все всё знают… Слезы, истерики. Помню, мне что-то кололи. Я отказывалась наотрез рассказывать что-то про насильника и молчала. Я помнила и помню до сих пор черты его лица, его щетину. Его запах. Он был трезв, пахло от него духами, резкими и мужскими… Моментами вспоминала, какие слова он мне говорил. Как называл меня „деткой“ и „его принцессой“. Насильника не нашли… но через некоторое время мне и моим родителям сообщили о беременности…

Я тогда уже была дома, на временном домашнем обучении. Мы пошли на УЗИ, на УЗИ мне показали (цитирую мысли того времени) „расплывчатые какие-то силуэты, от которых мне хотелось вырвать“. УЗИ показало двух деток – однояйцевых близнецов. Не опишу моего шока и моих родителей. Но тогда я встала в позу и не захотела их убивать. Мое категорическое „нет“ настолько шокировало родителей, что они отдали меня в социальный центр реабилитации для подростков. Там я была уже беременная.

Отец ушел от мамы, мама запивала, но они оба меня регулярно навещали. Намерение оставить ребенка было известно работникам этого соццентра, прокурору, да и вообще всем, кому можно. Меня не поддерживал никто в идее оставить детей, пока они не начали шевелиться в животике, я и сама сомневалась. Потому что очень много было скрытого давления: „А что ты с ними будешь делать? Это не игрушки“, „А зачем тебе они, ты сама дитё с травмой на всю жизнь“.

Отец забрал меня из центра, когда было 29 недель беременности. Мама спилась к тому моменту и почти не приходила. Было сложно, я не говорю, что будет легко всем, кто захотел отстоять право рождения за своих детей! Но сейчас мне 24 года, я закончила школу экстерном, начала учиться на второе высшее. На данный момент я жду третьего ребенка, мои девочки уже взрослые и самостоятельные. С характерами. Я люблю их больше всех на свете!))) Пока я это пишу, назревает конфликт из-за того, как назвать будущего ребеночка (придумывают имена и ссорятся от этого)))))). Они самые нежные, самые красивые и самые чудесные девочки на планете!!! Первое образование у меня психотерапевта.

На данный момент я сама консультирую по поводу вопросов беременности или аборта, веду частную практику для семей, детей, пар. И каждый случай для меня, как родной. Когда слышишь по телефону „я передумала и оставляю ребеночка“, это дает силы на огромные действия, мотивацию, что все не зря!

Моя история описана без особых эмоций, потому что я пережила это в те свои 15. Именно пережила, переступила. К насильнику я сейчас отношусь, как к огромному подарку в моей жизни. Ну разве были бы такие девчонки у меня, если бы не было его? Нет, конечно! И никогда бы я не повзрослела так рано.

Мой папа помогает мне во всем! Этот человек всегда-всегда с нами рядом.

Несмотря на то что я не замужем… ну, девчонки, не все мужики бегут в кусты, узнавая о беременности своей женщины. Мой оказался трусом. Но я точно уверена, что я самая счастливая в мире! Отдельно спасибо Вам, Наташенька, что так помогаете женщинам! Это очень важно – поддержка в такой непростой период выбора в пользу жизни!

Наташенька, если будет нужна помощь – всегда готова! Мы, к сожалению, сейчас живем за границей. Но часто бываем в Москве! Сил Вам и счастья с Вашими четырьмя солнышками! Особенно покорил Мотя!))))Но все они у Вас бесподобные! Обнимаю Вас, милая!)) Если что, всегда на связи и готова) В Вк, к сожалению, не сижу)

Спасибо, что помогаете деткам всего мира прежде всего выжить и родиться!»

Такое письмо и фотография двух младенцев. Получила я это в телефон, сидя на отчетном концерте в школе у Лизы, Пети и Полины. Прочитав, сразу перекинула его Борису Корчевникову. Я познакомилась с ним летом, сразу после регистрации Фонда, и периодически дергала его идеями создания антиабортной передачи. А дело было так: меня позвали выступать в Общественную палату, я пошла вместе с другой общественницей, а ей не с кем было оставить детей. И мы решили выступать по очереди. Я выступаю – она на детской площадке, она выступает – я с ее детьми на детской площадке.

Стою я с коляской и с младенцем на руках, рядом бегают еще двое. И у меня звонит телефон: «Телеканал Россия. „Прямой эфир с Борисом Корчевниковым“. Не могли бы вы завтра выступить у нас экспертом по семейной теме? Ваш телефон дала

Наталья Карпович». – «Конечно», – сказала я. Тем более, что телевизор я вообще не смотрю. Я тогда еще не поняла, подо что подписалась.

В 2006 году, когда родился наш первый ребенок Полина, у нас забарахлил телевизор. Мы сразу не сменили его, да и стало не до телевизора. А когда наконец купили, оказалось, что я от него отвыкла. С тех пор и до сегодняшнего дня я не смотрю телевизор. Вообще. В целом я слышала имя «Борис Корчевников» и знала, что он верующий человек, но не помнила, как он выглядит и что ведет на ТВ.

И вот я в ток-шоу. Все орут и обсуждают чужие семьи. Право сказать нужно выгрызть вместе с микрофоном у соседа. Борис обратился ко мне с вопросом, стоило ли этой семье делать аборт. Я что-то сказала, возможно, с умным видом. И передача закончилась. Я на полусогнутых пытаюсь покинуть студию. Благодарю ведущего (так делают все), а он, продолжая говорить с другими экспертами, хватает меня за руку. Пока он заканчивал беседу, держа меня, чтоб не убежала, я судорожно вспоминала, как его зовут: Борис или Павел, Павел или Борис? И не вспомнила.

– Ну что же ты молчала? Я так много слышал о тебе. Андрей Антонович с таким восторгом рассказывал про тебя недавно.

«Попала, – подумала я, – он меня с кем-то перепутал». И чтобы долго не объясняться, я просто кивала головой.

– Андрей Антонович говорил, как ты быстро собрала вокруг себя людей. Но что же ты молчишь, ты понимаешь, про кого я?

– Не совсем, – говорю я и улыбаюсь.

– Ну как же? Андрей Антонович и его дочка Аня, вы ходили недавно вместе на один день рождения. Она рассказала все папе, Андрею Поклонскому.

И тут все прояснилось.

– Поклонский?! «Клуб православных меценатов»! Его телефон мне кто-то дал, а я не дозвонилась. Я позвоню ему сегодня же, – обрадовалась я.

– Подожди, не звони до вечера, я сам его наберу первый и порекомендую тебя.

И я побежала за кулисы. Так неожиданно поход на ток-шоу дал перспективу Фонду.

Андрея Антоновича я набрала тут же, как села в машину. Не дождалась рекомендаций, нужно было действовать. Трубку он взял со словами:

– Натулечка, как я ждал твоего звонка! Ну что же ты не звонила?

Это было, как хляби небесные разверзлись. Меня вообще где-то ждали.