Горячее желание помогать людям проявилось однажды в родном Волгограде, в гастрономе «Минск». Посредине магазина был отдел «Молоко. Сыры», там взвешивали молочку, а потом надо было плестись за чеком из серой бумаги и фиолетовых цифр. Мне лет десять, подругу отправили за сыром, меня она взяла с собой из-за стеснения. Ну и пошли. Смеялись всю дорогу, обсуждали китайские шлепки с розовыми цветами под пятками. Весь двор купил такие на Тракторном рынке.

Пришли в гастроном, и все детство быстро улетучилось. «Будешь смеяться – обвесят в отделе. Замолчи». Тихо встали за бабушкой, ждем очереди. И вдруг обвешивают ее. Потом хамят, обрывают робкие попытки защиты. Мы переглянулись: «Ты видела?» – «Да». Сначала мы просто вступились за невинно обиженную пенсионерку. Потом нас, естественно, поставили на место. Мы удивились, что вокруг полно людей, но все происходит безнаказанно.

Ну и давай вступаться за бабушку. Мы обошли прилавок, без препятствий прошагали в нутро гастрономии по длинному коридору, отыскали кабинет с надписью «Директор» и просто открыли дверь. Не знаю, как удалось это провернуть, но мир был восстановлен: мы выложили этой тетушке все. И даже не получили по шее.

Мы не придали своему поступку большого значения. С подругой чуть-чуть обсудили это во дворе со стаканчиком мороженого, а родителям не говорили. Побоялись, что в «Минск» больше не отпустят и старушек мы до совершеннолетия больше не спасем.

В тринадцать мы пошли работать. Нас было трое. Двоим – тринадцать, одной – четырнадцать. Пошли в социальную службу трудоустройства. Мама смотрела на меня круглыми глазами и не знала, то ли кричать, то ли жалеть: «Тебе денег, что ли, надо?» Разве что на клубничную помаду, но заработаю их я сама. Мы заполнили карточки, и, несмотря на то что на биржу труда берут только с четырнадцати, взяли нас всех. Скоро мы уже мели дворы в детском саду, можно было выбрать первую или вторую половину дня. И мы с раннего летнего утра очищали детскую площадку от листьев и гусениц (их почему-то были полчища). А вот детей в этом саду не было. Такая бесполезная работа. Пока несколько работниц детского сада боролись с бюрократической системой, подписывая бумаги в недрах своих кабинетов, три пигалицы подметали территорию сада снаружи, орудуя хорошо сколоченными деревянными вениками. Веники тогда уже можно было купить нормальные, легкие и удобные. Но мы чувствовали себя на заре цивилизации, метя деревянными палками с множеством веточек, туго притянутых проволокой к концу. День на третий мы натерли руки до крови, а через две недели попросили перевести нас в сад, где есть не только гусеницы, но и дети.

И детей там били. Особенно мелких, еще не говорящих. Не успели нас перевести и раскидать по разным группам детсада, чтобы мы между собой не общались, как мы сразу подметили: в этом саду детей не любят. Каждая из нас вечером могла рассказать парочку вопиющих историй.

Ударили малыша по лицу; налили в чайник воду из-под крана и разливают детям под видом кипяченой; при всей малышне обсуждают свои ночные романтические приключения, не стесняясь в выражениях. Сначала мы пожаловались одной из мам. Потом пошли в местную правозащитную организацию, где нас выслушали и решили вызвать в дошкольное учреждение санэпидемстанцию. На следующее утро садик проверяла «скорая», пожарная и полиция. А на детскую биржу труда нас больше почему-то не брали.