Мы с подругами строили на улице шалаши и ходили в походы все лето. Рядом не было леса или поля, я жила в центре Волгограда, в соседнем дворе от панорамы «Сталинградская битва», где мельница Гер-гарда была единственным зданием, сохранившимся в руинах Сталинградской битвы. Мы ходили в поход на склон реки, открывавшийся почти сразу за нашим домом. А еще в то время по телевизору крутили Эркюля Пуаро с Дэвидом Суше, и мы все время обсуждали с подругами, что где-то рядом с нами, возможно, творится беззаконие, которое нужно исправить. Поедая еду из банок и бутерброды, захваченные из дома.

В 1994 году у меня родился брат, мне было 10 лет. Родители отдалились от меня, а может, я от них. Не помню эти годы четко. Примерно тогда же, а может, раньше начался и мой поиск Бога. Сначала я ездила в старый Казанский храм Волгограда с бабушкой, помню пасхальные богослужения, а еще духовно-певческую школу, где я проучилась шесть лет. Мама не была воцерковленной, как и папа, а бабушка жила отдельно. Но в тот момент у меня начинается личный поиск Бога с вопросом: «Кто я Ему? И зачем это все нужно?»

Помню, я в одиночку ходила на берег Волги и разговаривала сама с собой. Я много читала и некоторые вещи, увиденные в книгах, переживала глубоко лично. Предательство человека, трусость и обман; любовь, которая может обернуться изменой. В возрасте 10–11 лет я пережила глубокий кризис веры в человека и собственного одиночества. Будто слова Высоцкого «на одного колыбель и могила» стали в одночасье болезненно понятными.

У меня было несколько подружек, с которыми я виделась каждый день. Во дворе и в классе. Но я не делилась с ними этими переживаниями. Со временем мои разговоры с собой оформились в монолог, обращенный к высокому седому старику в белой одежде. Этот образ родился сам от вопросов, которые меня волновали. Например, я из года в год глубоко переживала Сталинградскую битву и, идя домой из школы, спрашивала: «Скажи, когда в шесть лет моя бабушка похоронила маму и попала в плен к фашистам, кто за ней присматривал?» На такие вопросы мог ответить только человек, умудренный опытом.

Позже я стала писать письма вымышленному дедушке. И прекратила, только будучи в браке. Через годы воцерковления я стала расценивать это, как детский поиск духовного наставника. А сейчас думаю, не был ли это поиск диалога с Богом?

Какими-то непонятными путями я нашла Свято Духов мужской монастырь и стала ходить туда среди недели в одиночку. Даже сбегая с уроков. Об этом не знал вообще никто. Священство состояло из монахов и было весьма суровым, но это не смущало меня. На воскресные службы мы часто ездили туда с моей Наташкой. Чего-то про духовную жизнь я нахваталась от бабушки на службах в детстве, но в основном я узнала все в духовной школе.

Летом, когда мне исполнилось тринадцать, подруга подарила мне журнал «Ровесник» со статьей про Курта Кобейна, и я поехала в «Артек» в футболке «Нирвана» и кучей фенечек на запястье. Почти сразу столкнулась с другими неформалами, но феньки не сняла. Только переоделась в артековскую униформу. Там я заболела и лежала с лихорадкой в лазарете. С температурой в одиночной палате я молила Бога, чтобы пришел папа и забрал меня домой.

И сквозь туманный бред болезни я услышала его голос, неизменно шутивший со всеми вокруг. Я тогда подумала, что это сон или галлюцинация. Но это был он, мой папа, которого все любят. Он пришел и спас меня. Мы пожили пару дней в Ялте, погуляли по набережной и жили в старой гостинице с большим антикварным шкафом, а потом вернулись домой. Похоже, выздоровела я сразу без лекарств. «Куда тебя можно везти, ты же у меня домашний цветок», – смеялся папа.

Духовно-певческую школу я забросила, недоучившись год. Начался период увлечения роком и поиском себя в журналистике, я отправила статью на конкурс в местную газету и стала внештатным корреспондентом.