За всю дорогу до Лизиного дома мальчишки не проронили ни звука, сидели, прижавшись друг к другу, как два воробышка, робко поглядывая в окошко. На Лизины вопросы тоже не отвечали, и она тревожно оглядывалась назад, изо всех сил растягивала губы в ободряюще-веселой улыбке. Честно признаться, она сама перетрусила, ругала себя последними словами. Надо же, порывистая какая нашлась! Вот не зря ее старик Заславский всегда поругивал за первые эмоции. Нельзя идти на поводу у первого порыва. Посидеть-подумать надо, а потом уж принимать какие-то решения. А тут, смотрите-ка, добрая какая тетя Лиза нашлась. Мери Поппинс по совместительству. «Воспитательница Макаренко». Сейчас еще и Татьяна ее деревенским трехэтажно-остреньким словцом покроет за такой подарочек, это уж и к гадалке ходить не надо.

Впрочем, долго она не досадовала. Что теперь делать, раз так получилось? Надо жить по-новому, как-то исполнять взятые на себя обязательства по содержанию и воспитанию, или как там еще говорится. А обязательства она всегда выполняет добросовестно. Уж по крайней мере, по содержанию детей она их точно добросовестно выполнит, а вот с воспитанием – это уж как бог на душу положит. С воспитанием потом их матушка как-нибудь разберется.

Въехав во двор дома, она быстро соскочила со своего сиденья, распахнула дверцу:

– Ну все, ребятки, вот и приехали! Пойдем с тетей Таней знакомиться. Вам с ней и придется теперь дружить. Она хорошая тетя, добрая, вы ее не бойтесь.

– О господи, Лизавета, горе ты мое! – только и всплеснула руками Татьяна, выйдя к ним навстречу из кухни. – Где таких чумичат умудрилась найти? И откудова их только взяла? На помойке какой подобрала, что ли?

– Ладно, Татьяна, не причитай, – резко и решительно оборвала ее Лиза. Уж что-что, а характер своей домоправительницы она давно изучила. Если ее не оборвать вот так, на полуслове, резко и сразу, потом долго не остановишь. Поэтому, подтолкнув к ней ласково ребят, продолжила так же решительно: – Давай, познакомься лучше! Это Борис и Глеб. И они поживут с нами какое-то время.

– Ой, божечки ты мои, – наклонилась к детям Татьяна, вглядываясь в их перепуганные личики. – Лизавета, это что? Это мне блазнит иль они и впрямь с лица одинаковые?

– Нет, не блазнит тебе. Успокойся. Близнецы они. Помоги-ка лучше нам раздеться.

– Так они, поди, еще и вшивые.

– Татьяна! Прекрати! – начала злиться Лиза и так взглянула на свою домоправительницу, словно проколола ее начинающим закипать раздражением.

Татьяне уже одного этого взгляда хватило с избытком. Махнув примирительно в ее сторону ладонью, она произнесла более миролюбиво:

– Ой, и правда! Чего это я в самом деле? Права ты, девка, как всегда. – И, обращаясь к близнецам, уже совсем по-деловому уточнила: – Так который из вас, стало быть, Глеб, а который Борис?

– Вот Борис, – пропищал тихо Глеб, показывая пальцем на брата. – А я Глеб.

– Ну, ребятки, давайте раздеваться, да пойдем в ванне побултыхаемся. Вы знаете, какая у тети Лизы ванна? Вы такой отродясь не видывали! Пойдем, я вам покажу, в ней вода булькает так интересно! Сядешь, а она вокруг тебя все кружится-пузырится. Давай, Глебка, пуговки-то тебе на пальто расстегну. Ну, пойдем! А потом обедать будем, там и булочки подоспеют как раз, горяченькие! Вы булочки какие больше любите? С маком? Или с изюмом?

Под ласковое свое причитание-журчание она ловко сняла с мальчишек верхнюю одежонку, успев при этом вопросительно взглянуть на Лизу – что это, мол, за безобразие такое? И даже потрясла у нее над лицом Глебкиным пальтишком, будто хозяйка была виновата в его крайней убогости. Лиза поняла ее с полуслова. Тоже наклонилась к личикам близнецов, спросила ласково:

– Ребята, я в магазин съезжу ненадолго, ладно? Останетесь пока с тетей Таней? Вы ее не бойтесь, она хорошая! Пока вы тут купаетесь, я уже приеду! А в ванной у меня и правда все интересно… Я быстро! Ага?

Снова сев за руль, она быстро выехала за ворота и начала лихорадочно соображать, где поблизости находится магазин с детскими прибамбасами. Ничего такого ей, конечно же, не сообразилось и на память не пришло. Да и откуда бы оно пришло, интересно? Никогда подобных проблем не возникало. И звонить-спрашивать про это тоже не хотелось – придется же, хочешь не хочешь, на ненужные вопросы отвечать, объяснять чего-то… Влетев в город, она просто поехала по улицам вслепую, всматриваясь в названия магазинов. Черт, и напридумывали же нынешние торгаши красивых имен своим лавчонкам! То ли дело раньше: написано «Детский мир», значит, там обязательно детские товары и продают. А вот магазин под названием «Леопольд» – что это? Имя кота из мультфильма? Или имя мужика-хозяина? Надо узнать.

Магазин оказался именно таким, как надо было, – детским. И очень большим. Лиза, широко шагая, прошла через огромный торговый зал, деловито подошла к двум симпатичным девчонкам-продавщицам, коротко изложила задачу:

– Значит, так. Мне нужно подобрать полный мальчишечий прикид от носочков-трусиков до верхней одежды. И побольше. Все самое модное и красивое. И все в двух экземплярах. И побыстрее, пожалуйста.

– А сколько лет ребенку? – удивленно и испуганно моргнула, выслушав ее, одна из девушек. – И почему в двойном экземпляре? У вас близнецы, да?

– Да.

– А сколько им лет?

– Что? Лет сколько? Ну…

Лиза замялась, соображая, какого такого возраста могут быть Борис и Глеб. Потом оглянулась растерянно по сторонам и радостно показала пальцем на краснощекого крепыша, ведомого матерью за руку по торговому залу.

– Вот! Видите, малыш идет? Примерно такого возраста! Только худенькие очень. И постарайтесь побыстрее, ладно? Отбирайте все самое хорошее и сразу в пакеты складывайте.

Девушки, переглянувшись, пожали плечами и пошли выполнять заказ странной клиентки. Поначалу пытались даже показывать отобранные вещи, но она только нетерпеливо махала в их сторону рукой:

– Да ладно, я полностью доверяю вашему вкусу. Складывайте сразу. И побыстрее, пожалуйста.

Пакетов с отобранной девушками одеждой набралось изрядное количество. Лиза с трудом доволокла свою ношу до машины и торопливо сложила в багажник и на заднее сиденье. И рванула домой, от нетерпения барабаня красивыми твердыми ногтями по рулю на красных светофорах. Потом еще пришлось, кряхтя, затаскивать все хозяйство в дом.

Бросив все на руки подоспевшей на помощь Татьяне, она быстро прошла в гостиную и присела на диван к чистеньким, завернутым в мохнатые желтые полотенца мальчишкам. Они сидели, прижавшись, как обычно, друг к другу, и, не мигая, смотрели завороженно на каминный огонь. Отсветы пламени уютно отражались на их розовых чистеньких мордашках, и пахло от них, Лиза почуяла, хорошо – шампунем, мылом, детскостью, молоком, чистым проглаженным полотенцем.

А потом они с Татьяной обряжали их во все новое. Мальчишки с некоторым недоверием и робостью разглядывали на себе яркие стильные футболки и штанишки, напяливали, кряхтя, новые носочки и невиданной красоты ботинки и притопывали ножками для верности. Татьяна только охала и покачивала из стороны в сторону головой:

– Ой, красота-то какая. Только что ж ты, Лизавета, все впритык-то купила?

– А что? – не понимала Лиза. – Наоборот же, хорошо – в самый раз! А как надо было?

– Ну, как-как, на вырост! На два размера больше, значит.

– Зачем?

– Да чтоб носить подольше! Вот же ты глупая какая! Такая одежонка небось недешево стоит. Еще и не изорвется совсем, а уж и не годна будет.

– Ой, да ладно, Тань! Потом другую купим!

– Когда это – потом? Они что, долго у тебя в дому жить будут? А они вообще чьи, Лизавета? Где ты их взяла-то? Необычные какие, видно, что не баловни. Спокойные, рассудительные…

– Да это Лёнины. В смысле, дети женщины, к которой он от меня ушел.

– Ой, ёченьки, – только и проговорила Татьяна, без сил опускаясь на диван. – Это ты чего ж такое сотворила-то, жаль ты моя? Ну и глупая ж ты у меня баба. И как только ума хватило…

– Ну да. Глупая, – подтвердила Лиза, любуясь на нарядных близнецов и думая про себя – какие ж они прехорошенькие, оказывается.

Одетые в одинаковые одежки, Борис и Глеб и впрямь выглядели презабавно, как с картинки. Их до этого слегка вьющиеся волосы вдруг затопорщились упругими беленькими колечками, клетчатые легкомысленные штанишки-комбинезончики на лямках как будто только и ждали своего часа, чтоб ловко усесться на худенькие, но достаточно крепенькие фигурки, и даже личики стали совсем другими – более миловидными, более приемлемыми.

«Вот именно – приемлемыми! – вдруг ругнула себя Лиза, поймав за хвост это коварное слово в мыслях. – А неприемлемых, выходит, вам не очень и надо, уважаемая Елизавета Заславская? Так ведь? Стали они более-менее приемлемыми, и вот вы уже ими любуетесь и даже вроде как полюбить готовы. А слабо вам было полюбить их некрасивыми-черненькими? В старых пальтишках-курточках? Нет, видно, не откроется у вас никогда этот самый материнский зов, о котором толковала давеча Рейчел. Она-то вообще больного ребенка полюбить сумела…»

Лиза вздохнула и покачала головой, улыбнулась тихо виноватым своим мыслям. Вот же проклятое логическое мышление адвоката – нигде покою не дает. Привыкла в любой ситуации видеть всякую сторону – и видную, и потаенную. Привыкла плясать от обратного, от абсурдного даже, и выворачивать вполне, казалось бы, понятные вещи наизнанку, на некрасивую их сторону, и приходить таким путем к истине. К сермяжной, противной, настоящей правде.

Борис и Глеб тем временем успели напялить на себя и верхнюю одежонку. Девчонки-продавщицы из магазина действительно оказались с хорошим вкусом – в ярких бело-синих пуховых комбинезончиках мальчишек было не узнать. Красавчики, а не дети. Ангелы божьи, Борис и Глеб!

За ужином «ангелы» вовсю клевали носом. Но все равно не переставали жевать все подряд – и котлеты, и салат, и фрукты, и Татьянин «молочный кисель» в красивых маленьких баночках. Глеб так и уснул с ложкой во рту. Зато Борис продержался до последнего, и даже самостоятельно, слегка, правда, покачиваясь, дотопал вслед за несущей на руках Глеба Лизой до гостевой спальни, где Татьяной была приготовлена для них постель на ночь. И тоже уснул крепким и сытым детским сном, уткнувшись лицом в пухлую подушку. Хозяйка дома наклонилась, осторожно перевернула его на правый бочок – вспомнила, как ее так же переворачивала в детстве бабушка, – потом распрямилась медленно и еще постояла минуту над кроватью, вслушиваясь в ровное и чистое, практически в унисон шелестящее детское дыхание, и на цыпочках вышла из спальни, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Ну что, уложила? – взглянула на нее краем глаза Татьяна, повернувшись от плиты. – Сядь хоть сама поешь с толком, жаль ты моя разнесчастная…

– Почему это я разнесчастная вдруг? – хохотнула в ответ Лиза.

– Да потому. От нее, от доброты своей, и есть разнесчастная. Ой, чует мое сердце – добром все не кончится, Лизавета. А мать-то их сейчас где?

– Не знаю. В лучшем случае в дороге. Ее Лёня на операцию в Москву повез.

– А ты, стало быть, в няньки приписалась?

– Стало быть, так.

– Ой, горе мое, горе. Вот глядишь на тебя – вроде как умная баба, а на самом деле – дура дурой!

– Ну что делать, Тань? Не всем же умными быть. Судьба у меня такая, значит, быть дурой. Не самое плохое звание для женщины, между прочим. Некоторая и хочет иногда изо всех сил дурой побыть, да только не получается у нее ни фига. А я вот удостоилась.

– Ты вот что, Лизавета. Послушай, что я скажу. Ты к ним, к пацанам этим, не вздумай привыкнуть. Поняла? И не балуй их так больше – ни одежкой, ни игрушками какими. Нельзя им.

– Почему? – удивленно уставилась на нее Лиза.

– Потому! Привыкнуть могут! Говорю же – нельзя!

– Да пусть привыкнут.

– Ага! Пусть привыкнут. А потом что с ними будет, ты подумала? А я тебе скажу: мамку свою родную любить перестанут. И озлобятся. Дети, они ж к хорошему быстро привыкают. Мой вот в той Америке тоже быстро к хорошему привык. До сих пор на меня сердится. Иногда так взглянет, что аж сердце заходится. Как волчонок какой.

– Господи, да на тебя-то за что сердиться? – в отчаянии произнесла Лиза, всплеснув руками. – Он и так из тебя тогда не одну веревку свил, ты ж ему все отказные бумаги подписала! Не ты виновата, что закон так написан, что усыновлять можно тех детей, которые и в самом деле родителям не нужны. Ты же нормальной матерью была, от воспитания-содержания не уклонялась. Никто тебя материнского права лишить не мог!

– Да не говори, Лизавета. Уж я ль его не любила! Все для него делала. Недосыпала, недоедала, на трех работах вкалывала, а оно вишь как обернулось! Никакой тебе благодарности на старости лет.

– Тань, а сколько тебе лет, правда?

– Дак уж шестьдесят три скоро стукнет.

– Погоди. А Сашке твоему сколько? Восемнадцать? Ты что, в сорок пять его родила, получается? – изумилась своей догадке Лиза. – Ничего себе, старородящая первородящая.

Татьяна, поджав губы, взглянула на нее косо и недовольно, потом с досадой хлопнула ладонью по столу:

– Ну и язвенная же ты баба! Одно слово – адвокатка! Вот все сразу как на ладони увидишь! Никак от тебя не укроешься. Ну да, правильно ты догадалась, не я его родила.

– А кто?

– А чужой спрос, вот кто! Все тебе возьми да расскажи!

– Да что ты, Тань… Не хочешь, так и не рассказывай. Он у тебя усыновленный, что ль?

– Ага. Усыновленный. Поневоле. А записан как родной. Так вот получилось. Я и не хотела вовсе, да пришлось. А не надо было, потому что грех это великий.

– Что – грех? Усыновление, ты считаешь, грех?

– Ну да. А как же? Нельзя при живой матери чужое дитя у себя пригревать. Оно все равно потом аукнется, хошь не хошь. Видишь, как у меня? Хоть Сашка и не знает, что я не родная ему, а все равно его душа меня за мать не приняла. Хоть тресни, хоть умри. Не приняла, и все. Хоть устарайся всяко напрочь хорошей матерью быть.

– Постой, ну как же. А если родной матери ребенок не нужен? Ему теперь что, пропадать? Вот Рейчел говорит…

– А ты шибко-то не слушай, чего твоя Рача говорит. Мало ли чего тебе там набрякает? У них, у американцев, так, а у нас, у русских, по-своему. У нас этот… Как его, зараза… Слово такое красивое давеча мужик по телевизору повторял…

– Какой мужик?

– Да ты его знаешь! Он видный такой, орет все время, стаканами прямо в телевизоре кидается. И слово это он несколько раз прокричал. Все перезабыла, дура старая…

– Менталитет, что ли?

– Во-во! Он самый и есть. То есть, получается, у них своя свадьба, а у нас, извините, своя. Деньги за суд ты с этой Рачи получила? Получила. Вот и подосвиданькайся с ней. И нечего тут перед нами гордостью своей американской трясти. Приехала она за нашим дитем, видишь ли. Пусть сами в своей Америке детские дома заводят да и усыновляют, сколько хотят. А нам ихнее благородство без надобности. Он у нас свой, собственный… Этот… Господи, как его… опять забыла…

– Менталитет, – грустно подсказала собеседница.

– Ага. Он самый. Чужая душа, Лизавета, она и есть чужая душа. И нельзя ее ничем обмануть. Никаким таким усыновлением. Грех это. Меня вот господь шибко сурово за это наказал. Живу теперь у тебя из жалости.

Татьяна вдруг пискнула тонюсенько и заплакала с тихим жалостным подвыванием, утирая скупые слезы концом кухонного полотенца. Лиза поморгала растерянно, искренне и горячо всплеснула руками и принялась ее утешать громко и сердито:

– Татьяна! Да ты что говоришь такое, бессовестная! Из какой такой жалости, бог с тобой? Я ж за тобой как за каменной стеной… Ты мне это брось, слышишь? Да я бы без тебя давно пропала! Или с голоду умерла! Какая такая жалость, ты что? И никогда больше так не говори, поняла?

– Да ладно, чего уж, – выслушала Татьяна пламенную Лизину речь и тут же успокоилась, даже махнула в Лизину сторону кухонным полотенцем, в которое, поплакав, только что высморкалась от души. – Я ведь что, только добра желаю. Чтоб с этими вот пацанятами ты делов дурных не натворила. Не показывай им другую жизнь, Лизавета! А то будет потом с ними, как с моим Сашкой. Я это тебе и пытаюсь растолковать, а ты меня не слушаешь. Нельзя таких малых детей хорошим баловать! Они ж умом-то не понимают еще ничего, они ж только глазами видят!

– Ой, да ладно, успокойся ты. Подумаешь, одели-накормили. Тоже мне, подвиг.

– Не скажи, Лизавета. Мать-то потом с ними смается. И ты смаешься – привыкнешь потому что. И как это тебе только в голову пришло – детей ее к себе забрать? Ты с ней, наоборот, хорошенько подраться да пособачиться должна, чтоб нервы свои обиженные успокоить. А ты чего удумала? Вот по совести-то надо бы волосенки ейные повыдергать, чтоб чужих мужиков не уводила. А ты… Вот все с тобой не так, Лизавета! Ненормальная какая-то ты баба, ей-богу!

– Ладно, Тань, я повыдергаю ее волосенки. Как скажешь. Только пусть она вылечится для начала, а потом я все ейные волосенки до единого и повыдергаю. Вот те крест. А тебя в помощь позову. Вместе и повыдергаем, ага?

– Ну-ну, смейся, смейся! Как бы потом плакать не пришлось. Потом вспомнишь мои советы, да поздно будет. Смейся, смейся над старухой-то, – обиженно проговорила Татьяна, наблюдая за хихикающей в ладошку непутевой своей хозяйкой.

– Ой, да не обижайся, Тань! И в старухи пока тоже не записывайся! Мы с тобой еще девчонки – ух! Правда же? С любой бедой справимся! А как справимся, тогда и посмотрим. Может, и правда те самые волосенки повыдергаем…

Татьяна, подперев щеку, смотрела на смеющуюся Лизу и грустно покачивала головой, в который раз изумляясь на странную эту женщину, свою хозяйку. Вот и умная вроде баба, а таких простых вещей совсем, ну совсем не понимает!