На следующий день Лёня действительно позвонил. Прямо с утра. И Лиза сделала все быстро и деловито, как, впрочем, всегда и все делала. Работы в этот день навалилось много – все запустила со своими семейными проблемами. И судебные разбирательства были назначены, и сроки по всяким важным бумагам тоже подпирали – успевай поворачивайся! Она и поворачивалась, и выкручивалась, и сосредоточивалась, и думала, и беседовала, и выступала с речью. А что делать – адвокатский хлеб не из легких. Тут проворонишь, там проиграешь – и на обочине останешься. Казалось бы, некогда ей и скучать-то. А вот поди ж ты – через неделю снова так затосковала – хоть умирай! Не хватало ей Лёни, и все тут. И дом был без него пустым и неприютным, и камин не грел, и Татьянина еда была безвкусной, и даже рояль, казалось, злобно пучился на нее своей вынужденной молчаливой неприкаянностью. Не принимала Лиза никак эту на голову свалившуюся данность, эту «новую любовь», появившуюся в Лёниной жизни. Думалось все время – вот сейчас она, эта Алина, сделает операцию, вылечится от болезни, и что дальше-то? Станет и дальше жить-поживать с ее мужем да растить своих детей, Бориса и Глеба? В бедности, но в гордости? А что, и станет, многие так живут, и ничего!

Промаявшись таким образом две недели, Лиза не выдержала и снова поехала в тот старый двор, прикупив по пути для Бориса и Глеба подарков – вкусной детской еды и игрушек. Подождав их немного в привычном укрытии, она, взяв в руки пакеты, решительно поднялась в квартиру – некогда ей тут, понимаете ли, часами по-шпионски сидеть да из-за голубятни выглядывать.

Лёня с мальчишками был дома: выглянул из ванной, провел мокрой красной рукой по волосам, откидывая их назад, улыбнулся Лизе грустно:

– Привет. Проходи, я сейчас, только прополоскать осталось. Подождешь?

– Конечно. Мы вот пока с Борисом и Глебом подарки разберем.

Лиза прошла в комнату, вывалила перед ними на диван все купленное игрушечно-съестное хозяйство. Мальчишки смотрели на все эти богатства молча и будто сжав зубы, испуганно прижавшись друг к другу, как красные партизаны на расстреле.

– Ну? Что же вы? – пыталась растормошить мальчишек Лиза. – Это же все вам, подарки! Вот, смотрите, жвачка, трансформер интересный, а вот киндер-сюрпризы. Посмотрим, что там, внутри?

– Это же яйца, тетя, – снисходительно удивившись ее взрослой глупости, проговорил Глеб, слегка выступив вперед. – Их надо сначала сварить, а потом уже расколупывать! А внутри у них белток и желток!

– Надо правильно говорить – белок, а не белток! – совершенно серьезно поправил его Борис. И тоже, выступив вслед за братом на шаг вперед, проговорил, окончательно введя гостью в состояние ступора: – Тетя, а зачем вы яйца в яркую бумажку обернули? Чтоб красиво было?

Лиза молча протянула руку, сорвала с одного из «яиц» красивую обертку и разделила шоколадную основу на две половинки, вытащив оттуда маленькую желтую коробочку. Потом раскрыла ее, достала оттуда крохотную игрушку и протянула ее Борису. Потом так же протянула каждому по половинке от разломленного яйца. Сил на объяснения этого чуда у нее просто не осталось, и говорить не могла – от жалости очень больно стало и основательно сжалось горло. Правда, она быстро пришла в себя. Даже увлеклась слегка, распаковывая вместе с вошедшими во вкус Борисом и Глебом остальные «сюрпризы» – мальчишки повизгивали от восторга, открывая эти коробочки. Много ли малому ребенку для счастья надо? Подумаешь – коробочку открыть. Дальше по ходу дела выяснилось, что чупа-чупсов они тоже никогда не пробовали. И чипсов. И творога «Растишка». А жвачка ребятам вообще не понравилась – они все норовили ее проглотить, как ириску. И удивлялись Лизиным объяснениям, что ее полагается просто жевать, и все. Зачем тогда жевать-то, если проглотить нельзя? Вот глупая какая тетя, ей-богу.

Закончивший постирушки Лёня молча наблюдал за ними со стороны. Поймав в какой-то момент ее грустно-удивленный, полный настоящего отчаяния взгляд, только и развел руками – так, мол, в жизни бывает. Потом, мотнув головой в сторону кухни, спросил:

– Чаю хочешь?

– Хочу, – поднялась ему навстречу Лиза. – Давай, пои меня чаем, хозяин. А то у меня от всего этого уже в горле пересохло. И покрепче, пожалуйста, сделай. А может, лучше кофе предложишь, а?

– Кофе в этом доме не держат. Им здесь сроду и не пахло. Не потому, что дороже чая, а потому, что сердечникам не положен.

– А… Что ж, понятно.

– Пойдем на кухню.

– Что ж, пойдем.

Лёня молча налил чаю в большую неуклюжую фаянсовую чашку и поставил ее перед Лизой. Потом подумал и достал из шкафа такое же неуклюжее блюдце, торопливо подсунул его под чашку. Гостья сидела тоже молча, смотрела в окно на старый двор, весь утыканный зеленоватыми, такими же неуклюжими тополиными стволами. Потом положила на покрытый голубой веселенькой клеенкой стол красивые ухоженные руки и тихо подняла глаза:

– Лёнь, а почему они такие? Даже про жвачку не знают. Ты что, им не покупал никогда гостинцев, что ли?

– Почему? Покупал. Молоко в основном, фрукты, хлеб, муку, яйца. Да на что моей зарплаты хватало, то и покупал. Половина, конечно, на лекарства уходила. Я ведь человек не очень обеспеченный. Я, как Алина, по сути. Просто был твоим нахлебником. Согласись, не мог же я у тебя денег брать на их нужды? Это было бы уж совсем по-свински. А своего у меня и нет ничего. Все твое: и кров, и хлеб, и одежда. Даже музыку ты заказывала. Так что я такой же бедный, как и Алина. И тоже больной. Только у нее болит сердце, а у меня – самолюбие. Мы одного поля ягоды. И выходит, нужны друг другу.

– А ты давно сюда приходишь?

– Нет. А вообще, как посмотреть. Год – это давно или недавно?

– Ничего себе! Конечно, давно. И что, она так всегда и болела?

– Ну да.

– А что врачи говорят? Поможет операция?

– Вообще-то должна, конечно. Только до нее еще как-то добраться надо, до операции.

– В смысле? Она что, до сих пор не уехала?

– Нет.

– А почему?

– Ее сопровождать некому. Это надо обязательно, понимаешь? Да и сама она боится.

– Что значит – боится? А здесь умереть не боится?

– Лиза, ты просто не совсем понимаешь, может. Она так измучена болезнью, что у нее апатия ко всему появилась, странное какое-то равнодушие. Лежит и в потолок смотрит. Главное, говорит, чтоб он на меня не свалился. Ее надо поднимать и везти, а иначе она с места не сдвинется…

– Ну так вези! – громко, в сердцах проговорила Лиза. – В чем дело-то?

– Да как? – так же сердито-отчаянно ответил Лёня, по-бабьи хлопнув себя по бедрам. – С кем детей-то оставлю? Я даже к маме своей сунулся, но ты же ее знаешь.

О да, маму его Лиза действительно знала распрекрасно. Еще будучи Лизиной клиенткой, эта эгоистичная и глупая женщина намучила ее претензиями достаточно, затеяв долгий процесс по разделу имущества с Лёниным отцом, добрым и симпатичным скрипачом родом из тех самых «голубых кровей», из остатков былого дворянства. Процесс тогда так ничем и не закончился – отец подписал в конце концов нужную бумагу, в которой официально отказался от своей законной доли в пользу бывшей жены, то есть Лизиной клиентки, все тогда и совершилось. Вроде как радоваться надо было, однако Лиза помнит, осталась у нее после всего этого дела жуткая досада. И не досада даже, а легкое омерзение какое-то. И любовь к сыну капризной клиентки осталась. Похоже, что навсегда.

С Борисом и Глебом Лёнина мать не осталась бы ни при каких обстоятельствах, хоть земля под ногами разверзнись да небо над головой тресни. Она и сына-то своего старшего из жизни сумела вычеркнуть, огромный такой жирный крест на нем поставила, потому как не оправдал он материнских надежд и не стал известным пианистом с мировым именем. Она так об этом мечтала, чтоб непременно с мировым, а он не смог… Поэтому, обозвав Лёню жалким неудачником, только и способным жениться на женщине, которая старше на шесть лет, устранила его из своей жизни навсегда. Лиза, конечно же, мысленно возблагодарила ее за это, потому как, тесно общаясь с такой свекровушкой, надо было всячески измудряться добывать из себя лишние силы, волю да терпение. А они при напряженном умственном труде совсем не лишние. Да сам Лёня тоже материнским отказом-презрением не особо уж удручался. И даже, как Лиза догадывалась, где-то радовался. Только младшего братишку ему было искренне жаль. Тот в свои пятнадцать уже подавал большие надежды как очень талантливый скрипач, и мама отдавала ему все силы. Так что само собой выходило, что нянькой Борису и Глебу она никакой быть не может. А это значит, что…

– Ладно, поезжай сам. Вези в Москву свою Алину. А я с детьми посижу.

– Ты?!

– А что такое? Я не справлюсь, по-твоему? Или я их съем? Или что-то ужасное делать заставлю?

– Да нет. Не в этом дело, конечно…

– А в чем?

– Лиза, но это же несовместимо. В голове не укладывается! Ты – и дети. Тем более чужие. Это же, прости меня, конец света! Нонсенс какой-то!

– Да пошел ты знаешь куда? – обидевшись, со слезами в голосе крикнула Лиза. Она и в самом деле чуть не расплакалась, но вовремя взяла себя в руки, проговорив тихо и горестно: – Вот почему, почему ты все время обидеть меня норовишь? И так у тебя это ловко получается, как ножом в спину… Почему ты ко мне так жесток, Лёня? Или считаешь, что от меня любая обида может отскочить и рассыпаться, как от стенки горох? Зря так думаешь.

– Да я вовсе не хотел тебя обидеть, что ты! Я хотел сказать, что… Что… – загорячился в ответ Лёня, пытаясь лихорадочно подобрать простые и необидные для своих объяснений слова. – Хотел сказать, что ты просто… Другая…

– Да ладно! – махнула на него рукой раздраженно Лиза. – Знаю я, что ты хотел сказать! Что я никогда раньше не говорила о детях, да? Что не хотела иметь своего ребенка? Что слишком занята профессией, чтоб думать обо всем этом? Это ты хотел сказать?

– Ну, нет… Хотя, в общем…

– А ты знаешь, почему я их не хотела? Просто потому, что у меня их быть не может, вот почему! Не смогу я родить никого и никогда! По обыкновенным и пресловутым физиологическим причинам не смогу, и все!

– Лиза, я же не знал. Ты никогда не говорила…

– А самое обидное знаешь что? Всего неделю назад мы с Варварой взяли и придумали выход из этого положения. Если б ты не ушел, мы бы смогли с ее помощью родить ребенка.

– Ну, что теперь поделаешь, Лиза, дорогая… Значит, не судьба, наверное!

– Значит, так. Ты прав. Ладно, поговорили на тяжелую тему и хватит. Детей я прямо сейчас с собой заберу. Чего тянуть-то?

Она решительно встала и быстро вышла из кухни в комнату, присела на корточки к сидящим на полу Борису и Глебу, с самозабвением катающим вокруг себя маленькие машинки и отключившимся в этот миг от всего земного и вокруг происходящего. Глеб вдруг взглянул на нее испуганно, моргнул белесыми ресничками и пропищал потерянно:

– Тетя, а вы когда домой к себе пойдете, машинки с собой заберете, да?

– А давайте мы, ребята, так поступим: я заберу машинки вместе с вами. Все вместе ко мне домой и поедем – и вы, и машинки.

Близнецы озадаченно уставились на нее одинаково расширенными глазами, изо всех сил прижимая сокровища к груди. Потом переглянулись быстро и настроились пореветь от таких странных тетиных непоняток – чего это она говорит такое!

– Ну, ты, Лиза, даешь! Воспитательница Макаренко! – пришел на помощь вошедший вслед за ней в комнату Лёня. – С ними нельзя так. Им надо только правду говорить, они все прекрасно понимают.

Так же как и Лиза, присев рядом на корточки, он положил ладони на белобрысые темечки близнецов, повернул их головки к себе:

– Слушайте сюда, мужики. Тут такое дело. Надо маму в другой город на операцию везти, чтоб она выздоровела. Вы ж понимаете… Можно я ее отвезу? А?

Борис и Глеб одновременно мотнули под Лёниными руками головами, соглашаясь. Потом снова уставились на него доверчиво и послушно, ожидая дальнейших объяснений.

– А вам оставаться одним дома нельзя. Вы кашу варить умеете? Нет. Дверь закрывать умеете? Нет. В магазин за молоком ходить умеете? Нет. Так что по всем раскладам выходит, что надо вам ехать к тете Лизе в гости.

– А она умеет кашу варить?

– Тетя Лиза-то? Кашу? Я думаю, умеет. Тетя Лиза, ты умеешь кашу варить? – совершенно серьезно обратился он к Лизе.

– А то! Всю жизнь только этим и мечтала заниматься! – глядя Лёне в глаза, так же совершенно серьезно ответила Лиза. Даже слишком серьезно и даже где-то с вызовом, будто огрызаясь таким образом на его «воспитательницу Макаренко». – Уж эту проблему решу как-нибудь. Голодными в любом случае не останутся.

– Да ты не обижайся, – примирительно улыбнулся Лёня. – Я и в самом деле ни капельки не хотел тебя обидеть! Я все прекрасно понимаю. И безумно за все благодарен. Вообще, у меня такое чувство, будто заново с тобой знакомлюсь.

– Спасибо на добром слове. Ты знаешь, у меня точно такое же чувство.

– Тетя, а тебя Лизой зовут, да? – перебил их обмен любезностями Глеб. – А у тебя в доме комната большая? Мы все в ней поместимся? А кухня есть?

– У тети Лизы в доме много комнат, ребята. Всем места хватит, – весело повернул к нему голову Леня.

– Как это, много комнат? Так ведь не бывает, – недоверчиво проговорил Борис, тоже вступая в интересный разговор. – Вот в больнице, где мама лежит, много комнат, я видел. А в обыкновенном доме только одна комната.

– А у тети Лизы еще и лестница есть, самая настоящая. На которой прыгать можно. А еще живой огонек в стене – камин называется. В него дровишки подкладываешь, и он горит. И лужайка вокруг дома – на ней можно в футбол играть. А в доме тетя Таня живет, которая такие булочки печет – просто ум отъешь.

– Ладно, чего словами рассказывать? Неинтересно же! Надо все глазами глядеть, правда? Так что одевайтесь, поехали! – решительно поднялась Лиза.

– Прямо сейчас? – испуганным хором спросили мальчишки и уставились на Лёню, ожидая его решения.

– Лиз, погоди, я хоть одежонку какую с собой соберу.

– Да не надо ничего! Все сама куплю. И до машины нас не провожай, ладно? Мы сами…

– А мы что, тетя Лиза, прямо на настоящей машине поедем, да? – с радостным придыханием спросил Глеб, просовывая руки в рукава своего кургузенького пальтеца. – Прямо с настоящим рулем? И с колесами? По-настоящему поедем, по большой дороге?

– Ну да, по-настоящему, – растерянно подтвердила Лиза, торопливо отгоняя от горла противный слезный комочек, приготовившийся засесть накрепко, как давеча после не опознанных близнецами игрушек в виде киндер-сюрпризов, или Глебовых «яиц, обернутых в яркие бумажки».

– Как здоровски! Ура! Мы поедем на настоящей машине! – запрыгали близнецы в маленькой прихожей, мешая ей одеться.

Лёня молча смотрел на них, улыбаясь грустно. Потом присел, поправил на шее Бориса клетчатый шарфик, поднял воротник пальто у Глеба. Прижав их к себе руками, замер на полминуты, закрыв глаза, потом проговорил тихо:

– Слушайтесь тетю Лизу, мужики, ладно? Она хорошая, очень хорошая.

– Ладно, не подлизывайся! – сглотнув прорвавшийся таки к горлу комок, решительно проговорила Лиза. – И давай сейчас же дуй за билетами! Чтоб к утру духу твоего вместе с Алиной в городе не было! Понял, папашка Макаренко? Пошли, ребята.