Враг могуч и хитер: по местам, по местам!

И настороже око и ухо:　

Бой повсюду пойдет, по земле, по морям,　

И в невидимой области духа.

Лето 1942 года пришло в Ленинград белыми ночами и теплыми дождями. Город, переживший страшную блокадную зиму, был похож на человека после тяжелой болезни. Он встал на ноги, но его еще пошатывало. Давали себя знать последствия голода. Ежедневные артиллерийские обстрелы напоминали о вражеской осаде. 3 июня на территории Кировского завода разорвалось 75 снарядов, на судостроительном заводе имени А. А. Жданова — 98. 9 июня гитлеровцы вели огонь по Балтийскому вокзалу, по одному из хлебозаводов, больнице «В память 25 Октября». 15 июня дальнобойные орудия врага обрушили на город 199 снарядов, 16 июня — 143, 20 июня — 189.　

Ожесточенные бои в районе Волхова не принесли войскам Ленинградского фронта желаемого результата — деблокировать Ленинград не удалось. Не увенчалось крупным успехом и майское наступление Северо-Западного фронта — демянской группировке врага был нанесен большой урон, но полностью окружить ее наши войска не смогли.　

Руководители обороны Ленинграда понимали, что вряд ли гитлеровцы откажутся от новой попытки штурма города. Штабы Ленинградского и Северо-Западного фронтов были обеспокоены начавшейся в июне перегруппировкой сил противника. Командующие Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Л. А. Говоров, Волховским фронтом генерал армии К. А. Мерецков и Северо-Западным фронтом генерал-лейтенант П. А. Курочкин потребовали от разведки ясного ответа о ближайших целях противника.　

В один из июньских дней, с которого начинается наш рассказ, на совещании у начальника разведотдела штаба Северо-Западного фронта полковника Кашникова шла речь о перегруппировке сил противника. Константин Васильевич совсем недавно возглавил отдел, но положение на фронтах знал обстоятельно. Информируя своих помощников о разговоре с комбригом Евстигнеевым[3], Кашников говорил:　

— Товарищи из хозяйства Петра Петровича называют предположительно две версии перегруппировки войск противника. Одна связана с попыткой врага вновь нанести удар через Тихвин в направлении на Свирь, чтобы наконец полностью окружить Ленинград, другая — с намерениями группы армий «Север» штурмовать непосредственно город.　

Как человек весьма осторожный, полковник не преминул повторить:　

— Все это только предположительно. Однако в том и в другом случае дороги от Пскова к берегам Невы и особенно район Острова с его коммуникациями из Прибалтики приобретают исключительное значение. И если какая-либо из двух версий подтвердится, с нас спросят за обстановку на берегах Великой. А с информацией оттуда негусто. Не так ли, Гавриил Яковлевич? — повернулся полковник к майору Злочевскому.　

— Согласен с вами, Константин Васильевич, — поднялся Злочевский. — Действительно, мы стали реже снабжать свой штаб ценной информацией из районов Пскова и Острова. Упрек справедливый: негусто, хотя, правда, и не пусто…　

— Ну, заговорили пословицами, — улыбнулся Кашников и уже приказным тоном добавил: — Приготовьте свои соображения, Гавриил Яковлевич. По данному вопросу, думаю, нам предстоит не очень приятный разговор у командующего.　

Весь этот день Злочевский просидел над картами и последними донесениями руководителей спецгрупп. В разведывательной сети, созданной в тылу фашистских армий группы «Север», имелись и слабые звенья, были и «окна» — некоторые группы неожиданно прекратили связь. Что с ними: вынужденное молчание или еще хуже — провал?　

Особенно беспокоило Злочевского отсутствие связи с разведчиками Федора Мыхасика и разведгруппами, закодированными под названиями «Быстрый», «ВРК», «Байгер». Дважды наведывался он на радиоузел, но слышал одно и то же:　

— Не отвечают, товарищ майор.　

Эти разведгруппы действовали вблизи коммуникаций, по которым фашисты должны были осуществить переброску войск в случае второй попытки штурма Ленинграда. Группы старших лейтенантов Федора Мыхасика и Михаила Анипкина считались хорошо подготовленными в штабе Северо-Западного фронта. Бойцами их были командиры Красной Армии среднего и младшего звена; некоторые в оперативной военной разведке служили с первых дней войны.　

…Бомбежка Рижского морского порта утром 22 июня сорок первого года подняла по тревоге лагерь военно-политического училища. В тот же день слушатели вернулись в Ригу. Спустя неделю 10 из них были направлены в распоряжение разведотдела штаба Северо-Западного фронта. Все отобранные уже ранее получили боевое крещение: одни в боях у озера Хасан и под Халхин-Голом, другие во время советско-финляндской войны зимой 1939/40 года.　

Война в тылу врага началась для младшего политрука Федота Сторчака в конце первой недели июля. Во главе небольшой разведывательной группы он уже находился в районе города Резекне — крупного узла железных и шоссейных дорог. Под видом рабочих, ремонтирующих шоссе, разведчики наблюдали за движением немецких частей, направлявшихся на Опочку, Пустошку, Невель. Разведка в условиях все время менявшейся линии фронта при отсутствии радиосвязи — задача со многими неизвестными.　

И все же Сторчаку удалось доставить в штаб собранные за две недели ценные разведданные.　

И снова во вражеский тыл. Теперь в составе особой спецгруппы с заданием осесть на длительный срок в районе северо-западнее озера Полисто и взять под наблюдение железную дорогу на Ленинград. Командиром группы был назначен политрук Федор Мыхасик — в довоенные годы секретарь райкома комсомола на Украине. Сторчак стал заместителем командира группы.　

Коммунисты Мыхасик и Сторчак проявили завидную способность быстро устанавливать контакты с населением в небольших лесных деревушках вблизи Ашева, Чихачева и других железнодорожных станций, группа довольно быстро «обросла» помощниками и стала получать информацию из лесничества, от ремонтных рабочих, путевых обходчиков, стрелочников.　

Большой находкой стал для разведки порховчанин Александр Иосифович Шабанов. Умудренный житейским опытом, хорошо знавший местные условия, Шабанов (он работал под фамилией Пирогов) передавал в группу важные сведения. В паре с ним была комсомолка Тоня Павлова. Они имели надежные документы. По легенде, хотя и простой — дед с внучкой разыскивает сына (отца Тони) — военнопленного, содержащегося в одном из рабочих лагерей, — они не вызывали особых подозрений у оккупантов. В те дни многие разыскивали своих родных и близких.　

Осенью 1941 года в район действий группы Мыхасика — Сторчака забросили на парашюте радиста Владимира Зеленкова. Первая же его радиограмма в Центр о скоплении войск противника на станции Сущево была срочно передана авиаторам, которые утром следующего дня совершили удачный налет на скопление вражеских частей.　

В декабре группа получила свою радиостанцию. Теперь нередко выдавались дни, когда разведчики успевали дважды за сутки передавать информацию в штаб.　

Радистка комсомолка Нина Ванькова безупречно обеспечивала связь. За первый год войны разведгруппа Мыхасика направила в штаб свыше 200 радиограмм и несколько письменных донесений о передвижении войск противника по железным и шоссейным дорогам, сосредоточении его резервов и техники.　

За это же время разведчики пустили под откос на железной дороге 10 воинских составов. Было разбито и повреждено 29 платформ с орудиями и танками, уничтожено 30 цистерн с горючим. При этом отличились сержанты Григорий Филиппов и Григорий Гелета, бойцы Василий Ефимов, Петр Агафонов, Ефим Григорьев, Яков Ильин. Однажды, возвращаясь с операции по подрыву железнодорожного полотна, они нарвались на засаду. В перестрелке погиб Ефим Григорьев.　

В летние дни сорок второго года, когда у штаба не было связи с разведчиками, Мыхасик и Сторчак с ядром группы находились вблизи Ленинградского партизанского края, где шли ожесточенные бои с карательной экспедицией гитлеровцев. Руководители фронтовой разведки в принципе разрешали своим спецгруппам лишь вынужденные кратковременные контакты с партизанскими формированиями, но в тогдашней сложившейся обстановке Мыхасик сам мог принять решение присоединиться к одному из отрядов партизан.　

Вблизи партизанского края действовала в то время и спецгруппа «Быстрый» старшего лейтенанта Михаила Анипкина. Интересен приход его в разведку. В июле 1941 года к исполнявшему обязанности начальника медицинской службы полка фельдшеру Анипкину привели на осмотр два десятка сержантов и солдат. Все как на подбор, здоровяки, спортивного склада люди. Удивился старший лейтенант — чего их выстукивать да выслушивать, не выдержал, спросил:　

— Куда это вас таких здоровых с передовой отправляют?　

Бойцы отшучивались:　

— В десант, прямо на Берлин.　

— Бороздить моря-океаны.　

А последний из проходивших медосмотр сказал:　

— Видите во дворе капитана? Вот он вам точно ответит на все вопросы.　

Так судьба свела военного медика с разведчиком Лихайваном. К тому времени у Анипкина в послужном списке уже были первые боевые строчки: добровольцем ушел　на фронт в финскую войну, в начале Великой Отечественной войны вырвался из окружения… Капитан записал «координаты» старшего лейтенанта. Не прошло и недели, как его отозвали в разведотдел фронта. После небольшой подготовки Анипкин во главе спецгруппы был ночью заброшен с самолета во вражеский тыл. Группа стала активно действовать.　

Из первого донесения командира спецгруппы «Быстрый»:　

«…Взорван мост на реке Уда по большаку из Вежаниц на Порхов, мост на дороге из Заполья на Чихачево, три раза взрывали линию железной дороги в районе станции Сущево и станции Чихачево, нарушена связь между частями противника в этом же районе, вырезали провод в полкилометре от полустанка Ашево».　

Из донесения старшего лейтенанта Анипкина в ноябре 1941 года:　

«…12 ноября южнее разъезда Лозовицы взорвана железнодорожная линия; 13-го пущен под откос состав в районе 2 км южнее станции Чихачево; 16-го взорван мост на реке Уда возле деревни Новое; 16-го взорван мост на шоссе Сущево — завод «Красный луч»; 22-го в районе 3 км севернее Сущево пущен под откос состав из восьми вагонов; 26-го пущен под откос эшелон с боеприпасами…»　

И так из месяца в месяц. Значительная часть донесений содержала информацию о переброске войск противника, о местонахождении военных складов.　

Своими действиями Анипкин вполне оправдывал название своей спецгруппы «Быстрый». Удары наносил молниеносно и стремительно отходил (так что недаром местные полицейские прозвали его «неуловимым»).　

Длительное молчание «Быстрого» летом сорок второго года объяснялось, как полагали в разведотделе, теми же причинами, что и отсутствие связи с группой Мыхасика (во время карательных экспедиций спецгруппа имела право на какое-то время покинуть «свое» место и примкнуть к партизанам). Другое дело группы «ВРК» и «Байгер». Малочисленные, созданные недавно и не имевшие в своем составе кадровых военных, они могли скорее попасть в руки фашистской контрразведки.　

Разведсеть штаба Северо-Западного фронта к концу первого года войны была разветвленной. Упорно и кропотливо создавали ее К. Кашников, Р. Злочевский, С. Злотников, Н. Кореневский, А. Куканов, К. Лихайван, А. Батник и другие работники разведотдела, штаба фронта, а также разведчики штабов армий. Но главная заслуга в ее создании и надежности принадлежала полковнику Кузьме Николаевичу Деревянко[4]. Он стал во главе разведки фронта на пятый день войны и был ее бессменным руководителем до мая 1942 года.　

Атлетического сложения тридцативосьмилетний начальник разведки обладал не только богатырской физической силой, но и исключительной духовной выносливостью, одинаково нужной и солдату и генералу. Летом сорок первого, когда штаб почти ежедневно менял свое местопребывание, размещаясь невдалеке от места ожесточенных боев с наседавшими дивизиями 16-й и 18-й немецких армий, рвущихся к Ленинграду, Деревянко («Все время кочую, у пенька ночую…» — шутливо сообщал Кузьма Николаевич семье) был вездесущ. В любое время суток начальник штаба фронта генерал-лейтенант Николай Федорович Ватутин получал от него пусть не исчерпывающую, но всегда точную информацию о противнике.　

Энергично, гибко действовали разведчики Деревянко и в дни крупного вражеского наступления в районе Валдайских высот. Врагу не удалось тогда прорваться к Бологому, отсечь Москву от Ленинграда.　

Знал начальник разведки нелегкую ратную службу не понаслышке — в свое время командовал взводом, ротой. Зимой 1939/40 года он был начальником штаба Отдельной особой лыжной бригады на советско-финляндском фронте. Разведчики-лыжники совершали дерзкие рейды по тылам неприятеля. Они установили дислокацию нескольких штабов, передали в Центр ценные данные о системе огня на линии Маннергейма. Когда в неравной схватке погиб командир отряда Владимир Мягков, Деревянко заменил его и повел лыжников в бой. Опыт той суровой зимы подсказал ему идею отправить в глубокий тыл врага вторую особую партизанскую бригаду для выполнения заданий разведотдела штаба Северо-Западного фронта.　

…Вторая особая. Она вписала золотую страницу в летопись битвы за Ленинград. Огненным ветром промчались ее отряды от верховьев Волги к берегам Западной Двины, а затем к Великой, к районам, где стыкуются границы России, Латвии, Белоруссии. Фашистские гарнизоны были разгромлены на железнодорожных станциях Насва, Выдумка, Маево, в населенных пунктах Поддубье, Алоль, в белорусском местечке Рудня. На протяжении почти пятимесячного рейда К. Н. Деревянко получал от разведчиков бригады обширную информацию о злодеяниях оккупантов, о частях вермахта, расквартированных в тылу. Это тогда появились первые точки разведсети в Опочке, в Пушкинских Горах, в Новоржеве, под Островом.　

Богатая эрудиция, знание английского и японского языков (их Кузьма Николаевич изучал еще до учебы в академии) помогли Деревянко выполнять особые задания командования Красной Армии еще до войны: во время нападения империалистов Японии на Китай в 1937 году и позже в Восточной Пруссии. Деятельность К. Н. Деревянко была высоко оценена. В 1938 году он получил свою первую награду — орден Ленина.　

Рекомендуя в мае 1942 года К. Н. Деревянко на пост начальника штаба армии, Н. Ф. Ватутин говорил заместителю начальника Генерального штаба Красной Армии Александру Михайловичу Василевскому:　

— Талантливый человек. Выдержанный, спокойный, словом, подойдет по всем статьям.　

Незадолго до отъезда Деревянко поделился со Злочевским своими мыслями о возможных действиях врага:　

— Мы, Гавриил Яковлевич, знаем Кюхлера[5] по тому времени, когда он командовал военным округом в Восточной Пруссии. Матерый волк, далеко видит. Чего-чего, а коварства ему хватает. Вот и думается мне: его «Айсштосс» (ледовый удар) по Ленинграду не просто очередная крупная, в какой-то мере престижная операция, а скорее всего первый этап для нового немецкого генерального наступления с целью захвата города. Ведь и друг Кюхлера фон Лееб в сентябре сорок первого начинал с крупного налета на корабли флота в Кронштадте, хотя и имел 24 дивизии в своем распоряжении. Ну а коль такое случится, то дополнительные силы для штурма потекут через Остров, Псков, Порхов. Ни в коем случае не ослабляйте это направление. Ведите поиск новых путей проникновения наших людей в Остров, на подступы к нему. И хорошо бы, чтобы в каждой группе был человек «с крышей».　

Целью операции «Айсштосс» было полное уничтожение кораблей Краснознаменного Балтийского флота, вмерзших в лед Невы и ее рукавов. Под вечер 4 апреля 1942 года 190 самолетов 1-го воздушного флота фашистской Германии устремились к Ленинграду. Одновременно десятки тяжелых орудий 18-й немецкой армии начали обстрел города. Операция, как стало известно позже, тщательно готовилась. В марте на льду одного из больших озер на оккупированной территории были нанесены в натуральную величину контуры советских кораблей — линкора «Октябрьская революция», крейсеров «Киров», «Максим Горький» и минного заградителя «Марти» в том порядке, в каком они стояли на Неве. Несколько дней фашистские летчики тренировались в бомбометании.　

Все было учтено в штабе Кюхлера — и прикрытие бомбардировщиков, и корректировка артиллерийского огня с воздуха. Все, кроме… бдительности защитников ленинградского неба. Своевременное оповещение о подходе вражеской армады подняло по тревоге все силы противовоздушной обороны города, артиллерию флота. Они встретили неприятеля завесой точного огня. Вступили в бой советские летчики.　

Операция «Айсштосс», несмотря на ее продолжение в последующие дни, не принесла фашистам желаемого результата. Серьезные повреждения получил лишь крейсер «Киров». Попытка уничтожить корабли Краснознаменного Балтийского флота обошлась Кюхлеру потерей 60 самолетов.　

В те дни разведгруппа «ВРК» засекла временную остановку на железнодорожных путях в Порхове немецкого эшелона с авиационным горючим. Оперативно поданная радиограмма в штаб фронта подняла в воздух нашу эскадрилью. Почти сутки полыхал пожар на стальных магистралях… Все это вспомнил Злочевский, когда после совещания у начальника разведотдела он в третий раз услышал на радиоузле:　

— Не отвечают, товарищ майор.　

Расстроенный вышел на крыльцо. Над поселком Долгие Броды, где обосновался разведотдел, спускался вечер, было тихо. Хотел немного пройтись, как сзади услышал насмешливый знакомый голос:　

— Люди воюют, а гарный мужик Злочевский зарей любуется.　

Быстро обернулся:　

— Литвиненко?[6]

— Собственной персоной, Гавриил Яковлевич.　

— Легок на помине, Алексей Михайлович. Я тут только что твою Вторую добрым словом вспоминал. Нам бы сейчас еще такой рейд, да подальше. Ты надолго к нам?　

— Попрощаться зашел. Еду за назначением.　

— В кавалерию, звенеть шпорами, — Злочевский засмеялся, — абы были бы кони да гарные хлопцы, как говорил командир Второй особой.　

— Не знаю. Пока в Москву, а мечтаю сесть на железного конягу.　

— А бригада?　

— В надежных руках. Комбригом рекомендовал Германа[7]. Сейчас она переформировывается. В тыл врага пойдет как 3-я Ленинградская. Кусок сердца своего оставил там.　

Помолчали немного. Злочевский предложил:　

— Пойдем в хату. Посидим на дорожку.　

Злочевский залюбовался своим другом. Выше среднего роста, стройный, с тонкими правильными чертами лица и прядью черных волос, спадающих на высокий лоб, Литвиненко был чем-то схож с шолоховским Григорием Мелеховым. Да и служил, как тот, в казачьих войсках. В середине тридцатых годов начальник штаба 10-го Сальского казачьего полка Литвиненко демонстрировал Семену Михайловичу Буденному высшую выездку лошадей — да так классно, что растрогал старого конника. Тогда-то и свела судьба двух будущих разведчиков. Сальский полк стоял в Белоруссии, вблизи погранотряда, в котором служил Злочевский. Спустя пять лет, в августе сорок первого, они встретились на горьких дорогах отступления — начальник разведки стрелковой дивизии и командир формируемого особого партизанского соединения. Подружились…　

Не успели войти в дом — загудел зуммер. Дежурный штаба сообщил: на нейтральной полосе задержана девушка, пробиравшаяся к нашим позициям. Сопротивление не оказала, но на вопросы командира батальона отвечать отказалась. Попросила отправить в хозяйство Дубровского[8]. Комбат говорит ей: «Брось шутки шутить, а не то вмиг и с Дубровским и с Троекуровым встретишься на том свете. Говори, кто послал?» А она спокойно отвечает: «Дубровский тот, что с генералом Ватутиным знаком». Остыл комбат. Отправил в полк. Оттуда позвонили нам.　

— Где она сейчас? — перебил Злочевский.　

— Я ее под конвоем к вам направил.　

— Спасибо.　

— Ждал, что ли, кого? — спросил Литвиненко.　

— Давно, если только это она. По твоей оценке — дюже гарная… — Злочевский помедлил немного и уверенно сказал: — разведчица.　

Через несколько минут в комнату в сопровождении красноармейца вошла девушка в старом ватнике. На заостренном от усталости лице поблескивали, как угольки, глаза. Подойдя к столу, задержанная отрапортовала:　

— Товарищ майор, боец Круглова…　

— Зойка! — не сдержал своих чувств Злочевский. — Ты?　

— Я, Гавриил Яковлевич! — радостно, забыв про субординацию, ответила Круглова.　

— Садись. Расскажи, что случилось. И сразу же отдыхать! На тебе лица нет.　

Разведчица повернулась в сторону Литвиненко.　

Злочевский улыбнулся:　

— Валяй. При этом майоре можно.　

— В мае у нас сломалась рация, — начала свой доклад Круглова, починить ее не смогли. Помня ваше указание в неотлагательном случае обратиться в группу «01», послала туда радистку, но она не вернулась. Что случилось — не знаю. А у нас поднакопилась важная информация с островского направления. Вот и решила сама идти сюда. Зеленая тропа[9], на которую рассчитывала, оказалась под контролем. Нарвалась на засаду.　

— Да ты не нервничай, — Злочевский видел, как Зоя взволнована. — В нашем деле и такое бывает. Значит, схватили, доставили в штаб. Так, что ли?　

— Первое да, второе — нет. По дороге бежала. Конвоир попытался облапить, а я ему горсть песку в глаза. Стрелял наугад вдогонку. Рукав ватника продырявил. Кинулась в болото, а там чуть партизаны не расстреляли. Их дозор принял меня за вражескую лазутчицу. Выручило то, что в отряде оказался мой знакомый Володя Верх. Он с товарищем и провели меня к нейтралке. Вот кратко и все, товарищ майор, — устало закончила разведчица.　

— Хорошо. Завтра после отдыха все расскажешь подробно. А сейчас ответь на один вопрос.　

— Какой?　

— С Островом связь есть?　

— Есть. Только пока некрепкая. Побывать надо в городе. Ой, Гавриил Яковлевич, — Зоя вновь оживилась, заговорила быстро, — если бы вы знали, какой переполох поднялся там недавно. Между Опочкой и Островом начал действовать наш конный военный отряд. Где пройдет — подчистую уничтожит и фашистов, и их прихвостней. Командира отряда в народе батькой Литвиненко окрестили. Рассказывали очевидцы — человек он необыкновенной отваги и силы, богатырь настоящий. Одного его имени гитлеровцы и полицаи страшились. Приведут к нему предателя — Литвиненко как глянет на него — у того и дух вон. Да вы не смейтесь, Гавриил Яковлевич, так все говорили. Когда связь с вами потеряла, решила до этого батьки добраться.

— Ну и чего же не добралась? — Злочевский посмотрел на смущенного Литвиненко.　

— Не хотела конспирацию нарушать. Вы же сами учили.　

Литвиненко заторопился:　

— Мне пора. Машина уже, очевидно, ждет. Прощай!　

— Не прощай, а до свидания, — обнял друга Злочевский.　

Когда Литвиненко вышел, Круглова задумчиво произнесла:　

— Чудной какой-то человек. И глаза у него точно прожекторы.　

— Чудной, говоришь, — Злочевский добродушно рассмеялся, — а сама к нему под Остров собиралась в гости идти.　

— Неужто Литвиненко?! — изумилась Круглова.　

— Он самый, бывший командир особой партизанской бригады. Нашего с тобой хозяйства человек.　

— Почему вы… — разведчица смущенно осеклась.　

— Хочешь сказать, почему не познакомил его с тобой. Не хотел нарушать конспирацию, как и ты. А сейчас, Зоя, приказываю: отсыпаться! Вот только распоряжусь, чтобы тебя хорошо устроили…　

Оставшись один, Злочевский вслух произнес:　

— Живая связь с Островом. Молодец Круглова!　

Много лет спустя полковник в отставке Гавриил Яковлевич Злочевский напишет:　

«Круглова — волевая, цельная натура. Порой я удивлялся: ведь ей только двадцать лет, а такая внутренняя собранность, такая привычка к дисциплине! Конечно, была горяча, но при провале никого не выдаст. Мог ручаться за нее, как за себя».　

Как за себя! Высокая оценка. Кто же взрастил эту гордую душу? Где нашла она такую силу праведного гнева и благородной ярости?　

Зоя Круглова

Владимир Алферов

Анна Дмитриева