Степан

– Шеф, звук убавь. – Касаюсь плеча водителя такси. – Пожалуйста… – добавляю.

Дождавшись ответного кивка и полной тишины в салоне авто, перевожу взгляд на Юлю, пристроившую голову на моем плече.

Она спит. А может, поверхностно дремлет, но в любом случае я не собираюсь отбирать у нее такие редкие в последнее время крупицы отдыха.

Всю дорогу Юлю безбожно рвало.

Пока я караулил её в самолете у туалета, меня самого морально подрасшатало, но я даже как врач ничего не могу сделать. Всё, что я мог сделать, я сделал. И это, наверное, пока самое важное и бесценное из всех моих достижений. Я заделал нам с Юлей детей. Детей – это означает, что у нас их будет двое.

Звучит круто. С учетом того, что мы не в браке, у нас нет собственного жилья, и я пока официально безработный, действительно круто.

У нас с собой два чемодана с вещами. За год проживания в Тель-Авиве мы ни хрена не нажили. Всё потому, что мы подспудно знали: в Израиле на ПМЖ не останемся.

Мы возвращаемся на родину налегке, но с огромным багажом, как бы парадоксально это ни прозвучало.

О том, что мы едем в Россию с концами, наши родители знают.

Мы просили нас не встречать, но уверен, сейчас весь дом стоит на ушах в предвкушении нашего приезда.

О том, что Юля беременна, знают только мои еврейские бабушка и дедушка.

О том, что в чемодане с нами летело помолвочное кольцо, которое я завернул в свои трусы, чтобы не потерять, не знает никто.

Сегодня вечером у нас панируется застолье по случаю нашего возвращения, но семья не в курсе, что мы собираемся сообщить о нашем с Юлькой положении, а Филатова, в свою очередь, не догадывается о моих планах сделать ей предложение.

Вечер сюрпризов обещает быть томным.

Наученный прошлым опытом, я больше не собираюсь прятаться, скрываться, откладываться важное на потом.

Наверное, когда я делал своих детей, думал так же.

Я не помню, но хочу оправдать себя хотя бы этим, потому что заводить детей, когда у тебя даже трудовой книжки нет… как бы мягко сказать… безрассудно.

А по-другому у меня не получается.

Рядом с Юлей рассуждать и думать у меня не выходит, но одним своим преимуществом я всё же смею гордиться.

Когда я на работе, я – на работе. Мои холодная голова и здравый рассудок там же. Именно это преимущество помогло мне не наломать дров в тот момент, когда я узнал от Юли об истинной причине ее поступка, чуть не лишившего жизни меня и ее. Я абсолютно уверен, что друг без друга мы не смогли бы жить. И мне до сих пор катастрофически больно от того, что к этому приложил свою руку человек, которого я ценил, уважал и любил. И которому подражал как профессионалу своего дела.

Натан…

Имя родного брата моего деда стоит, как кость поперек горла.

Сейчас я реагирую на него не так остро, но полгода назад у меня сыпались искры из глаз, когда в общем коридоре семейной клиники мы случайно с ним пересекались. Я не бросался в него истериками и обвинениями. Я посмотрел ему в глаза, а на следующий день написал заявление в университете о смене специализации с пластики на хирурга общей практики, которую проходил у деда Давида. Весь год я ассистировал ему на операциях, и, честно, когда мне подписали документы о смене специализации, я выдохнул облегчённо, словно сбросил с себя тонну неподъёмного груза. Наше общение с Натаном я оптимизировал до уровня приветствия, а мой уход из-под его крыла стал для него личным оскорблением и обидой. Что ж, это его выбор.

Ну а я … я очень надеюсь, что полученное израильское образование и диплом магистра помогут мне в нашем городе, но отказываться от помощи родни я всё же не стал. Тем более тогда, когда в моей личной семье через семь месяцев ожидается прибавление.

Я, наверное, лукавлю, но в моем положении не все так плохо, как говорят мои гиперответственность и мужская самодостаточность. Вообще-то меня ждет место штатного врача в спортивном комплексе отца Юли. Когда он узнал, что я поменял специализацию, искренне радовался, потому что вакансия спортивного врача долгое время висела открытой. С моим образованием мне всего лишь нужно получить аккредитационный лист, что абсолютно не сложно. Этим я собираюсь заняться в течение следующей свободной недели, потому что потом я выхожу на основную работу – в отделение абдоминальной хирургии областной клинической больницы. Туда хрен попадешь, но меня взяли по блату. Мой дед Давид договорился, и можно было бы сколько угодно гнуть пальцы и долбить себя в грудь кулаком, что «я всего добьюсь сам», но, чтобы разбрасываться такими предложениями, когда на повестке у меня расширение семьи, нужно быть полным идиотом.

Я засунул свой максимализм в заднее место и успокоился.

Целую Юльку в макушку.

Ее дыхание ровное и плавное, и я тоже расслабляюсь.

У нее жуткий токсикоз, но я проживаю его вместе с ней. Надеюсь, в родных стенах ей станет получше, душевное состояние имеет значение. Я знаю, как весь год она тосковала по дому. Юлька демонстративно не показывала, но, когда на зимние праздники мы прилетели домой, я видел, как горели ее глаза и как тяжело она расставалась с родителями, когда мы уезжали обратно.

Я тоже возвращаюсь на родину с чувством полного удовлетворения: рядом со мной любимая женщина, под ее сердцем бьются два крохотных сердечка наших детей, дома нас ждут наши семьи, а за окном ржавой тачки такси – теплое лето, родной запах магнолии и речного ветра.

Зарываюсь носом в Юлькины волосы. Они пахнут отвратно после двух перелетов, но мне по кайфу. Я, твою мать, счастливый человек!

Сейчас я могу говорить об этом с абсолютной уверенностью и не оглядываясь назад, туда, где после нашего с Юлей примирения я еще некоторое время тонул в кошмарах и просыпался в холодном поту. Юля включала бра, крепко обнимала меня и шептала о том, что ничего не помнит и давно всё простила, да только у меня всё никак не получалось простить самого себя.

Слова Юли прочно закрепились в моей голове: всё решает послевкусие. Так вот, мое послевкусие долго набивало мне оскомину во рту и отдавало прогорклостью. Но однажды, поставив меня перед выбором жить в тени вечной вины друг перед другом или же начать эту жизнь заново, Юля заставила меня отпустить тот страшный эпизод в постели ее номера. Сегодня мое послевкусие – счастья и начала всего самого лучшего, что ждет нас впереди!

Юлия

– Юль, а тебе не хочется томатного сока? – спрашивает Сонька. – Меня всю беременность плющит от него. Пью литрами, – закладывает в рот ложку с тортом.

Я чувствую, как мои щеки горят. Не удивлюсь, что скоро я вспыхну, как лампочка. Я наэлектризована так, что коснись меня – отбросит прилично. А все потому, что десять минут назад мы со Стёпой сообщили нашим семья, собравшимся за большим столом на заднем дворе дома Игнатовых, о том, что я беременна двойней. Это стало для них приятной и нисколько не удивительной новостью. А следом Стёпа мне сделал предложение, что стало удивлением для меня. Волнующим удивлением. Но это не помешало мне сказать ему «да», и теперь мы со Стёпой звезды этого вечера.

Мне неловко от таких вопросов Сони. Я краснею, потому что мне кажется, что вопросы беременности слишком интимные и личные, чтобы обсуждать их при всех, но подругу ничего не смущает.

Она зачерпывает очередную ложку торта и трамбует его у себя во рту. У Сони прекрасный аппетит. Это заметно по килограммам, отложившимся у нее в щеках, в бедрах и ягодицах.

Всю беременность у Софьи прекрасный аппетит, и ее не мучил токсикоз.

У них с Богданом тоже двойня, и Соне рожать… кажется, ей нужно было родить около года назад, потому что ее живот – это что-то запредельное. Он огромный. Он нереально огромный, и мне страшно представить, что будет со мной.

Две недели назад Богдан привез Соню сюда. Подруга будет рожать здесь, и первое время после родов она останется жить с малышами в доме родителей, а ее муж планирует курсировать между Сочи, где у них гостиничный бизнес, и семьей.

У ребят будут две девчонки, а кто будет у нас со Стёпой, мы пока не знаем. Но я уже их люблю. Кто бы там ни был, я люблю их безусловно, потому что они – результат нашей любви, которой мы занимались весь год, как только Игнатов переступал порог съемной квартиры в Израиле.

Соня активно работает челюстью и закатывает глаза от удовольствия. Наверное, торт, который испекла моя мама, действительно вкусный.

Но я еле держусь, чтобы не сорваться к унитазу. Меня адски тошнит.

– Нет, не хотелось, – кручу головой и сглатываю кислый комок, подступающий к горлу.

– А что хочется? – не унимается Софи.

Слева от себя слышу я приглушённый смешок. Поворачиваю голову и смотрю на Степана, который с трудом сдерживается. Гневно стреляю в него глазами и возвращаю внимание ожидающей моего ответа Софи.

– Да, в общем-то, ничего не хочется, – пищу я и опускаю глаза в пустую тарелку, ощущая, как пальцы моего будущего мужа обхватывают под столом мое бедро.

Ну да, я вру! И он знает об этом!

Но не говорить же всем сидящим за столом о том, что с беременностью я стала сексуально озабоченной?! У меня нет изощренных предпочтений в еде, зато появились изощрённые предпочтения в любви.

Я хочу своего жениха постоянно, как ненормальная, но, как ни странно, занятие сексом помогает мне справляться с тошнотой. Мне действительно становится потом лучше. Это правда!

Яростно хлопаю ладонью по руке Степки, который ржет не стесняясь.

– М-мм… – тянет Софи. – Кстати, Стёп, а ты знал, что, когда мама была беременна нами, она тоже постоянно хотела томатный сок? – обращается к брату.

– Да, было такое! – встревает Агата, подтверждая.

Стёпка отрицательно качает головой, не забывая орудовать под моим сарафаном своими хирургическими пронырливыми пальцами.

– Юль, ты уже знаешь, чем планируешь заниматься? – неожиданно подает голос Богдан, до этого будто спавший с открытыми глазами. Он двадцать часов без остановки гнал из Сочи сюда и выглядит дико уставшим.

Мне не нужно время на размышление. Я знаю ответ на сто процентов:

– Возобновлю свою цветочную мастерскую, – говорю мечтательно с придыханием.

Я не удержалась и уже успела побывать в своем салоне, внутри которого все покрылось тонным слоем пыли.

Я скучала, безумно скучала и очень жду момента, когда мне станет полегче и я смогу творить цветочную красоту, а пока меня тошнит даже от запахов цветов.

Но я надеюсь, что игнатовские головастики вскоре сжалятся надо мной и позволят окунуться в любимое дело, которое, кстати, я не бросала. На первом этаже дома, где мы снимали квартиру, размещался цветочный салон, куда я устроилась работать до обеда флористом. Я не осилила иврит, но язык цветов международный, и за меня говорили букеты, которые собирала для благодарных клиентов.

– О! А можно я буду тебе помогать? – воодушевляется Соня, но я не успеваю ответить, потому что лежащий на столе телефон рядом с Агатой взрывается торжественным маршем.

– Диана звонит, – сообщает тетя, глядя на экран. Слышу жалобный визг Германа, после которого бедолага срывается прочь, сверкая пятками. – Доча, привет! – Агата с широкой улыбкой приветствует Принцессу. Диана не смогла сегодня быть с нами, потому что в Москве у нее начались какие-то супердорогие фотосъемки. – А у нас тут… – Мы все моментально замолкаем и настораживаемся, когда лицо Агаты бледнеет. – Диана, что случилось? Ты плачешь? – Я вижу, как подбирается дядя Леон, прислушиваясь. – Что-о?! Подожди! Когда перезвонишь? Диана!

Агата бесцветно смотрит в экран телефона, а потом растерянно сообщает:

– Диана беременна.

После чего впивается прожигающим взглядом в крёстного и предупреждающе цедит сквозь зубы:

– Игнатов…

– А я-то тут при чем?! – вспыхивает дядя Леон и вскакивает со стула.

– Кто успел заикнуться про развод? – Агата пытливо обводит нас всех сощуренным взглядом, пока все ошарашенно переглядываются.

– Ну всё, Диана беременна – всем кабзда! – режет всеобщее замешательство голос то ли Мишки, то ли Пашки.