– На месте? – взволнованно интересуется дядя Давид, подмечая мой рассеянный вид.

Потерянно киваю.

– У него там… кхм… – откашливаюсь, маскируя разнузданность мыслей под кашель и мысленно подбираю корректные слова о том, что у Стёпы в руках женская грудь.

Давид поднимает запястье и смотрит на часы:

– Да? Время обеденное. Что-то наш Степан заработался, – задумчиво произносит он.

Заработался. Все верно.

Это его работа, и, наверное, мне стоит уже начать привыкать к тому, что Стёпа – не водолаз и не пожарный.

Быть может, я слишком самоуверенна, но я боюсь даже думать о том, что у меня не получится вымолить у него прощение.

Я добиралась сюда с неиссякаемым энтузиазмом, которое сейчас слегка пошатнулось, но я уже поняла, к чему приводят мои сомнения, и в очередной раз наступать на свои же грабли не собираюсь.

С моим бывшем парнем я не знала о ревности ничего. Узнавать об этом сегодня я не хочу тоже, и даже несмотря на то, что картинка женских грудей в руках моего Стёпы выбила меня из колеи, я все равно не планирую становиться той, кто по этому поводу будет выносить ему мозг.

Я не знаю, что будет через полчаса или час. Черт возьми, я даже не знаю, что будет через пять минут и, вполне возможно, что через пять минут меня пошлют вместе с мороженым и поникшими от жары ромашками на все четыре еврейские стороны!

Но я не отступлю больше ни в коем случае.

За мной стоит такая колоссальная поддержка из родственников, что я попросту не имею права их подвести.

Чтобы оказаться здесь, наши семьи провернули немыслимое: мой папа рассказал обо всем маме, мама – Агате. И пока я паковала чемодан и подбирала наиболее удобные рейсы, в Тель-Авиве во всю шла подготовка к моему приезду.

В аэропорту меня встретил дедушка Стёпы – Давид. Он же вместе с супругой приютил у себя дома и доставил сюда.

Я безмерно благодарна нашим родным за то, что они оказались более решительными, понятливыми и результативными, чем я.

Но сейчас дело за мной.

Шаг…Мой шаг, с помощью которого я переступлю через любую преграду.

– Ладно, Юленька, ты жди здесь, а у меня через десять минут пациент, – подмигивает Давид и разворачивается, чтобы уйти, но резко тормозит.

Я перевожу внимание туда, куда направлен его взгляд.

Натан. Человек, при виде которого у меня подкашиваются колени.

Он смотрит на меня как ястреб. Метко, четко, пронзительно врезается своими «когтями» мне в шею. На его лице ни грамма удивления. На его лице приказ убраться отсюда немедленно.

Я не отведу взгляда. Нет.

Приподнимаю подбородок, мысленно сообщая ему о том, что, если потребуется, я стану для них со Стёпой камнем преткновения.

Я оставляю выбор за Стёпой. Он сам решит, какими в дальнейшем будут их отношения, ведь за наши я готова рвать глотки!

Дед Давид оборачивается, быстро оценивает оскал на моем лице и устремляется вперед, подхватывая своего брата-близнеца под локоть. Дед Стёпы о чем-то говорит Натану на иврите и уводит его по коридору вперед.

Задержав дыхание, смотрю им вслед.

Я готова была наброситься. Прыгнуть. Напасть. Биться. Но сейчас, глядя на удаляющиеся спины, я оставляю силы при себе. Они мне понадобятся для самого важного в моей жизни сражения: за его любовь.

За спиной что-то щелкает, и я непроизвольно оборачиваюсь.

Из кабинета врача выходит одетая женщина, за которой следом в дверях появляется Стёпа.

Он остается стоять в проеме неподвижно, мило улыбается пациентке, и, перебросившись парой фраз, женщина проходит мимо, предварительно смерив меня заинтересованным взглядом.

Да. Я выгляжу как несчастная.

Она явно посчитала мою персону нуждающейся в пластике, от меня за десять дней ничего не осталось.

Прятать глаза я не собираюсь. Я уверенно смотрю на Стёпу, который разглядывает меня в ответ бесконечно долго. Или мне так кажется…

Он очерчивает мои острые скулы и морщится. Спускается ниже. Оглаживает костлявые плечи и длинные худые руки и нахмуривается. Снова возвращается к лицу и делает глубокий вдох.

Ну вот да!

Вот так я страдала!

И вообще, я собираюсь умереть, если ты меня не простишь!

Это манипуляция, но ты тоже умеешь играть в подобные игры!

Кадык на его шее дергается, и на секунду мне кажется, что сейчас Стёпа захлопнет передо мной дверь. Но он делает шаг и скрывается в кабинете, оставляя дверь распахнутой.

Это приглашение и надежда?

Прикрыв от волнения глаза и сделав пару коротких выдохов, как учила меня мама, захожу следом. Закрываю за собой дверь.

Сложив руки на груди, Стёпа стоит, прислонившись поясницей к рабочему столу.

Я подхожу ближе и останавливаюсь в нескольких метрах.

Смотрю на него.

Меня не интересует внутреннее убранство и что-либо еще, я здесь не для этого.

Меня интересует только он. А он выглядит не лучше меня. И это открытие больно царапает мое сердце. Слишком высокой оказалась цена моего «во благо».

Наши глаза безмолвно общаются. Они у него пустые-пустые, поблекшие и холодные. Но когда он прерывает наш зрительный контакт и опускает взгляд ниже, мне начинает не хватать даже этого холода.

Стёпа выгибает бровь. Я опускаю лицо и смотрю на свои пальцы, по которым течет растаявшее мороженое. В другой руке у меня зажаты ромашки.

Пожимаю плечами, поджав губы.

Я не знаю, нужно ли ему это сейчас, но я хочу показать то, что должна была сделать еще шесть лет назад: я принимаю его ромашки и подтаявшее мороженое, которые он таскал мне в юности. Этими ромашками и мороженым я хочу показать, что ничего не помню: ни шести лет разлуки, ни баскетболиста, ни моментов десятидневной давности. Я ничего не помню! И я сделаю все, чтобы не помнил он, не терзал себя, не обвинял и тем более не ненавидел. Потому что правильно сказал мой папа: Стёпа – сын своего отца, и я примерно представляю, что творится у него в душе после эпизода в постели. Но я бы простила его, даже если бы он в тот момент не остановился…

Сладкий сироп молочными каплями оседает на полу. Оба зачарованно наблюдаем за этим событием, пока моих пальцев не касаются холодные пальцы Стёпы.

Поднимаю на него взгляд.

Он забирает из моих рук пожухлые ромашки, молочное месиво и прямо так, как есть, кладет это безобразие на рабочий стол. Слежу за тем, как большими шагами Игнатов устремляется к раковине, отрывает бумажные полотенца и обтирает ими мне руки.

Выбросив испачканные салфетки в мусорную корзину, он возвращается на свою выжидательную позицию, пока я нахожусь в коконе его заботы.

Он снова меня обгоняет. Даже сейчас, когда ему есть на что обидеться, злиться, ругаться, его забота действует хлеще боевого удара. Я в очередной раз понимаю, какой была идиоткой, когда решила от нее отказаться.

Беру себя в руки и пару секунд для дыхания. Лезу в карман тонких брючек и достаю шпаргалку.

Я сейчас так нервничаю, что боюсь растерять слова, на подготовку которых потратила три долгих дня.

– Ани оэвэт отха (прим.автора: я люблю тебя), – произношу на иврите по слогам и смотрю на реакцию Стёпы. Я ни разу не говорила ему слов о любви, в то время как он разбрасывался ими на каждом шагу.

Если потребуется, я готова рассказать всему Израилю о своих чувствах. Но прежде я хочу, чтобы о них узнал человек, которого люблю.

Игнатовская бровь выгибается.

Он задумчиво чешет ее большим пальцем и молчит.

Ладно.

Лезу за помощью в обрывок бумаги.

Руки немного дрожат, и голос, кажется, тоже. Буквы даже на русском плывут перед глазами, а то, как Стёпа заинтересованно заглядывает в мою подсказку, не помогает, а лишь усиливает эффект растерянности.

– Ани оэвэт отха (прим.автора: я люблю тебя), – читаю. – Ата хаадам хаяхид…(ты – единственный…).

– Стоп, стоп, стоп. – Стёпа выставляет руку вперед, тормозя мой корявый иврит. Вскидываю на него глаза, замирая. Его голос… Господи, как я соскучилась по его голосу! – Я ничего не понял.

– Как … не понял? – изумленно спрашиваю я.

– Твой иврит никуда не годится.

– Я готовилась, – настороженно уточняю я.

– Ну не знаю… Я не понял. – Он равнодушно отводит взгляд.

Жар и негодование приливают к щекам и оседают в горле сухостью.

– Я сейчас сказала, что люблю тебя, – сглотнув, произношу на выдохе.

Стёпе не удается скрыть от меня судорогу, пронзившую холодное отчуждение на его лице. Он вздрагивает, стиснув губы в тонкую линию, и эта мимолетная реакция придает мне уверенности, чтобы продолжить, ведь я пришла сюда ради этого:

– В самолете мне попался журнал. На главной странице были изображены кофе и надпись: «Все решает послевкусие». – Я говорю сбивчиво и быстро. Я не знаю, сколько мне отведено времени, но хочу донести до него то, что стало для меня открытием. – Я задумалась… И, знаешь, я поняла: это касается не только кофе. Всё, абсолютно всё в мире оставляет послевкусие. А конкретно то, что именно ты почувствуешь «после». После первого поцелуя… После взгляда… После кофе, после общения, – тараторю запальчиво. – После предательства и после ссоры, – произношу виновато шепотом. – Это послевкусие позже становится определяющим. Стёп, без тебя мне невкусно. Я потеряла вкус к этой жизни, потому что все мои послевкусия связаны только с тобой.

Наш первый поцелуй в шестнадцать, первые прикосновения, первые признания, первые чувства и ощущения, первое удовольствие, первая ссора, первые слезы и первая боль – всё связано с ним! А до него я словно не жила…

Сейчас у меня нет желания рассказывать о причинах моего поступка и просить прощения, с которого я собиралась начать нашу встречу. Всё это будет потом, позже. После того как он поймет, как сильно я его люблю.

– Без тебя мое послевкусие пустое, – шепчу.

Я успеваю лишь неубедительно пискнуть, прежде чем его руки смыкаются вокруг моей талии, а следом горячие губы собственнически раскрывают мои.

Настоящая любовь – это всегда всепрощение…