Я бесстыдно сбежала.

Еще один стыд в копилке этого дня. Сегодня в нем всего через край!

Я ужасная свидетельница, раз бросила свои обязанности и не довела их до конца. Должно быть, мне следовало остаться и помочь Агате проводить гостей, заняться цветами и подарками, но я позорно сбежала.

Мне неловко, катастрофически зазорно смотреть в глаза семейству Игнатовых, словно, кроме Дианы, нас со Стёпой видели все.

Я так накрутила себя, что в каждом повороте головы и случайном мимолетном взгляде вижу осуждение.

Но у меня еще хватает в голове здравого смысла, и я понимаю, что всё это полный бред и мои личные тараканы, но от этого мне не легче. Я знаю, что ночь самокопания мне обеспечена, потому что этим я не могу поделиться ни с кем.

Ни с кем. Даже с мамой.

Для того, чтобы признаться в том, что ее дочь – бессовестная ханжа, целующаяся с чужим парнем, я слишком малодушна.

У меня трясутся руки, когда пытаюсь впихнуть нежные каллы в вазу.

Трогаю плотный белый бутон, ощущая кожей его шероховатость.

Свадебный букет невесты, который поймала Диана с выражением полного отвращения на лице. Она впихнула мне его в руки, как старый вонючий носок, от которого стоило незамедлительно избавиться, ну а я… я находилась в таком раздрае, что необдуманно приняла его.

Удивительно: еще утром эти цветы стояли в этой же вазе, и вот они снова здесь, в моей комнате, и я улавливаю их тонкий, едва заметный ванильный аромат среди запахов сухих соцветий и неиспользованных веточек кустовых роз.

На кровати разбросаны мои рабочие вещи. Я убегала из номера впопыхах, столкнувшись в коридоре с горничной. В комнате полный порядок, за исключением хаоса в постели, но я сама попросила ничего не трогать.

Сгребаю баночки со стразами, ленты, шпагат, кусачки, секатор и проволоку. Руки механически укладывают в правильной последовательности инструменты в коробку, и я благодарна им, поскольку в моей голове бардак похлеще, чем на кровати.

Так же механически я раздеваюсь, убираю волосы наверх, скручивая их в неопрятную гульку, смываю макияж и встаю под горячую воду. Меня немного знобит, но не от холода. Мои нервы устроили мне приличную свистопляску, и я не знаю, сколько еще мне нужно простоять в облаке пара, чтобы расслабиться.

Утыкаюсь лбом в кафель. Это негигиенично, но мне плевать.

Мне не плевать лишь на то, что я боюсь потерять Стёпу.

Я чертовски боюсь его потерять!

Я не знаю, как он, но я уверена в себе, что не смогу поднять лицо и посмотреть ему в глаза.

А он? Он тоже, должно быть, считает случившееся ошибкой, а значит, нам придется избегать друг друга?

Из-за одного поцелуя…

Черт!

Нет! Не одного! И я сама попросила!

Направляю поток воды себе в лицо. Она бьёт по опущенным векам, попадает в нос, колет щеки, стекает по губам, но не смывает его поцелуи ни на лице, ни на шее, ни на плече…

Я чувствую каждый. Помню. Ощущаю прикосновение его щетины: шершавой, немного колючей, мужской.

Мужской…

Низ живота сворачивает в спираль, тянет и ноет. Там жарко-жарко, по контрасту с тем, что моя кожа в мурашках.

Я пугаюсь себя и своих реакций. Я не помню ни одного прошлого поцелуя, а сегодняшний … я не хочу забывать. Не хочу! Никто не услышит моих мыслей, никто не узнает и не застыдит, а значит, я могу не забывать, потому что так меня никто не целовал. Никто и никогда!

И если для меня его поцелуи – как землетрясение, то как он целует её, свою девушку?

Я боюсь себя! Боюсь! Потому что… кажется, я ее ненавижу.

Сару.

Да, я ее ненавижу.

У нее есть он, а у меня… у меня есть друг. Или был…

Издав то ли стон, то ли жалкий всхлип, закрываю кран и выхожу из душа. Мне ничего не поможет согреться.

Обтираюсь полотенцем и кутаюсь в гостиничный халат.

Плевать, что жара, меня никто не увидит.

Я одна. Я давно одна.

Я научилась этому, но не привыкла. И сейчас, когда моя кожа горит в тех местах, где касались губы Стёпы, я острее ощущаю одиночество.

Забираюсь в постель, накрываюсь одеялом, оставляя мерцать тусклый ночник. Он отбрасывает на стену тень, на которую я смотрю не моргая.

Прокручиваю в мыслях прошедший день, но ставлю на повтор один и тот же эпизод, где мои пальцы в его волосах, его руки под моим платьем, а наши губы…

Я бы позволила нам зайти далеко.

Черт возьми, позволила бы, потому что я не думала ни о чем, кроме того, что мне мало! Стыдно признаться, но мне было мало.

Но сейчас у меня есть вся ночь, чтобы подумать. Подумать о том, когда мой друг детства успел стать кем-то большим…

Вздрагиваю от острожного, короткого стука в дверь. Отрываю голову от подушки и сбиваю одеяло в ноги, прислушиваясь.

Тишина.

Секунда…Две…Три…

Опускаю босые стопы на мокрые после душа резиновые сланцы и сажусь в постели.

Показалось?

Где-то в горле вибрирует пульс, а под плафоном мечется мотылек. Я завороженно слежу за его мельтешением и жду.

Неуверенное, робкое царапание, будто кто-то скребётся, просится внутрь, – и меня сбрасывает с кровати.

Сую ноги в шлепки и бегу к двери.

Мне страшно и не страшно одновременно.

Поздняя ночь… Я одна… Этого достаточно, чтобы настороженно спросить:

– Кто там?

Мои ладони ледяные. Влажные и липкие от волнения.

Слышу едва различимую возню за дверью, а потом:

– Друг, – сдавленный хриплый смешок.

Мне хватает доли секунды, чтобы распахнуть дверь.

– Стёпа?

– Ага. – Криво улыбнувшись, он делает глоток из бутылки. – А ты кого ожидала увидеть? Того чувака с цветами? – вытирает губы тыльной стороной ладони и оскаленно приподнимает уголок верхней губы.

Боже!

Привалившись плечом к стене рядом с дверью, Игнатов стоит, едва держась на ногах. Пуговицы на его белой рубашке небрежно расстёгнуты практически до середины живота, а рукава безалаберно закатаны.

Он… он пьян?

– Стёпа…

– Прости… – Он разводит руками. – Без цветов. Зато есть выпить. Будешь? – Игнатов сует мне бутылку под нос. – «Выпьем, добрая подружка, бедной юности моей! Выпьем с горя: где же кружка? Сердцу будет веселей»! – Стёпа театрально прижимает виски к груди, и я успеваю заметить запекшуюся кровь на его разбитых пальцах. – Видишь, – вздыхает он и снова делает щедрый глоток, – я еще что—то помню из школьной программы.

Не могу поверить, что вижу его таким: расхристанным, с полным бардаком на голове и хмельным блеском в глазах.

Туже затягиваю пояс на халате и лихорадочно сминаю на груди воротник, когда Игнатов не стесняясь курсирует по мне взглядом, задерживаясь им в глубоком вырезе.

Я могла бы решить, что Степа в таком состоянии ошибся дверью, но совершенно точно он пришел ко мне.

– Степ, что-то случилось? – мой голос садится.

Игнатов смотрит на меня с каким-то болезненным отвращением или безвыходностью, а, может, безысходностью, я не знаю, но он не спешит отвечать. Отрывается от стены и, покачиваясь, подходит ко мне.

Мне приходится приподнять голову, чтобы заглянуть ему в глаза. В них что-то такое, от чего становится жарко.

– Что-то случилось, Филатова. Или кто-то, – туманно отвечает Стёпа, плавая по мне мутным взглядом. – Выпьешь со мной? – Он опирается локтем о дверной косяк. – Ах, ну да! – усмехается. – Тебе ж нельзя. Ты же потом творишь глупости. Правда, Юль?

Я не могу выдавить из себя ни одного чертова слова. В моем горле застрял нервный комок, и трясет меня так, что зубы колотятся друг о друга.

Почему он в таком состоянии? Что произошло?

– Молчишь? – Стёпа опускает лицо. – Я тоже не пью. – Он наклоняется и опускает бутылку на пол. – Пустишь? – кивает мне за спину.

Что происходит?!

– Стёпа, тебе, наверное, лучше пойти спать. Сара будет беспокоиться…

– А ты? – перебивает меня он.

– Что…я? – Нервно сглатываю.

– Ты беспокоишься обо мне?

– К-конечно…

– Тогда впусти. И беспокойся обо мне, Юлька… – Игнатов неожиданно притягивает меня к себе и утыкается лбом в мой. – Беспокойся. – Он шумно втягивает весь воздух между нашими носами, заставляя меня быстро-быстро дышать, чтобы не задохнуться от его близости. – Я так хочу, чтобы ты обо мне беспокоилась…