Разговор героев в главе идет на иврите

В программе мероприятия остался праздничный фейерверк, но думаю, в такой суматохе сестра не будет на меня в обиде, если я не подержу свечку, провожая новобрачных в их первую брачную ночь.

Сара, как могла, упиралась, когда я тащил ее в наш номер, но под конец сдалась. Выяснять с ней отношения вблизи банкетного зала, в то время как свидетелем может стать любой еврейский родственник, коих на свадьбе немало, – значит, проявить неуважение к моей семье и к молодожёнам в том числе, а Сара своим ревнивым выпадом уже и так позаботилась об этом.

Как оказалось, терпение у меня не железное, да и нервы тоже на износе. Но я бы мог сглотнуть даже эту пощечину, которую, я считаю, получил заслуженно, не будь она прилюдной.

Широко расставляю ноги, сложив руки на груди.

Комнату освещают два приглушенных прикроватных ночника.

Сара стоит напротив меня спиной к окну. Она тяжело дышит и близка к истерике. Ее истерики всегда мощные как ядерный взрыв. Они агрессивные, громкие, с разносом и битьем посуды. Они не такие, когда хочется прижать к себе и успокоить поцелуем…

Ее истерики мы гасили сексом – жестким, грубым, выбивающим из нее все претензии, а из меня – извинения, которые полностью устраивали мою девушку. Даже тогда, когда ко мне не за что было придраться.

– Ладно. Хорошо. Я не права. Но в этом виноват только ты. – Сара тычет в мою сторону пальцем.

Не сомневаюсь. Я всегда и во всем виноват, но молчу, давая ей высказаться.

Даже сейчас, когда внутри у меня сплав из многочисленных эмоций, я старюсь быть гребаным джентльменом, предоставляя ей слово первой.

Киваю, позволяя продолжить.

– То есть ты признаешь свою вину и вот так вот спокойно говоришь об этом? – Сара переходит на высокие частоты.

Провожу пальцем по брови, выпуская из себя воздух, забродивший от избытка разносортных гормонов в крови.

– Заметь, я молчу, – решаю уточнить.

– Не смей вести себя со мной так! Не смей издеваться!

– Я не издеваюсь, давай говорить…

– Нет, – перебивает меня Сара, – ты как раз этим и занимаешься с того момента, как мы приехали сюда! – кричит она с упреком.

– Потише. Мы здесь не одни.

– Мне плевать! Не смей меня затыкать! И стыдить меня тоже не смей! Ты и так прекрасно этим занимался всю свадьбу. Ты унижаешь меня… – Ее голос срывается и становится похожим на сипение. – Ты думаешь, никто не замечает ваши взаимные гляделки?

С учетом того, что я действительно все торжество смотрел на Филатову и в принципе не скрывал этого, то да, уверен, это заметили многие. Но, как ни странно, после моего вранья и изворотливости моих родственников мне не стыдно смотреть Саре в глаза.

Смотреть в глаза мне стыдно будет завтра моим родителям, и этот факт меня волнует гораздо сильнее.

Вероятно, с этого момента должно начаться мое выступление, но едва я открываю рот, как Сара продолжает:

– Скажи, как я, по-твоему, должна себя чувствовать? – Она складывает руки на груди.

Это вопрос меня приземляет. Очень качественно стопорит.

Ведь, по правде говоря, я не считался с чувствами Сары, когда купался в своих. Тонул в Юльке, растворялся. А сейчас вопрос моей девушки падает на меня, как тонна кирпичей.

– Должно быть, хреново, – предполагаю.

Я чувствую себя примерно так же, а может, и хуже.

Сара смотрит на меня несколько секунд. Смотрит так выразительно и глубоко, что на мгновение я вижу в ней ту робкую, сомневающуюся девушку, которая пришла на консультацию. Неуверенную в себе, но старательно прячущую внутренний огонь.

Сара опускает лицо и отворачивается к окну.

– Рада, что ты это понимаешь, – тихо шепчет, вздыхая.

На комнату опускается вязкая тишина. Она липкая и сдавливающая. И не дает дышать. Воздух в этой тишине густой, тяжелый, удушливый.

Расстёгиваю две верхние пуговицы рубашки. Сбрасываю пиджак на кровать.

Опускаю руки в карманы брюк, блуждая взглядом по напряженной спине Сары.

Всё происходящее напоминает семейную драму. В двадцать три я к этому не готов. Не готов чувствовать себя подлецом-мужем, изменившим жене, который каким-то образом должен сказать об измене и от том, что надо расстаться.

Абсурдность ситуации в том, что мы не клялись друг другу в вечной любви, физически я не изменял, и уходить мне не к кому.

То, что сегодня произошло с Филатовой, не та причина, из-за которой мы с Сарой имеем то, что имеем. Это началось раньше – тогда, когда ревность стала душить нас обоих.

А теперь правильно быть честным с собой и с девушкой, которая мне дорога.

– Сара, мне очень жаль.

Ее плечи вздрагивают, и, громко усмехнувшись, Сара оборачивается:

– Кажется, именно так начинаются разговоры о расставании. Ты собираешься меня бросить? Здесь, на своей Родине, практически в доме своих родителей, куда ты меня привез, ты собираешься сказать мне, что все закончено? Это жестоко! – обнимает плечи руками.

– Будет справедливо, если бросишь меня ты.

– Серьезно? – Сара удивленно приподнимает бровь. – А если я не хочу тебя бросать? – Она вскидывает подбородок. – А если меня все устраивает? – Сара опускает руки вдоль корпуса и начинает плавно двигаться ко мне. – Скоро закончится наш отпуск. – Она останавливается в одном шаге от меня. – Мы вернемся в Израиль. – Ее голос становится тихим, монотонным, гипнотизирующим. – У тебя начнется твоя стажировка. – Смотрю на Сару сверху вниз. Ее руки взмывают и с особой осторожностью укладываются мне на грудь. – Ты же столько учился! Фанатично горел медициной! – Ее ладони скользят по ткани рубашки. – Для тебя в Израиле открыты все двери! Тебя ждет перспективное будущее! Ты же этого хотел! – Сара смотрит мне в лицо, выискивая в нем подтверждение сказанному. – А что ждет тебя здесь, в болоте с комарами и нищетой? Должность хирурга в районной поликлинике? – Ее пальчики начинают медленно, но уверенно расстёгивать пуговицы на моей рубашке.

– Сара… – Предупреждающе накрываю ее пальцы ладонью. Сжимаю, обездвиживая.

– Я всегда буду рядом. У тебя будет своя клиника. Я попрошу отца инвестировать в медцентр. Он нам поможет, Стэф! – Глаза Сары лихорадочно блестят.

– Сара… – качаю головой. Наш разговор уходит не в то русло, увязая глубже в недопонимании и лжи.

Она резко выдергивает из захвата свои руки и, точно иголкой, колет пальцем ровно туда, где горит татуировка.

– Это русская буква Ю. Я узнала. – Толкает меня в грудь. – А твоя кузина не Джулия! А ты … – кривится Сара, – ты трус, раз боялся в этом признаться, когда я у тебя спрашивала. Трус и предатель!

Она плачет.

Моя голова идет кругом. Мне нечем дышать.

Запускаю в волосы пальцы, стягивая на макушки до боли.

У меня кипит мозг, но я понимаю, что разговора у нас не получится. Может, через час или два, или завтра, но не сейчас, когда эмоции рубят по нервам.

Сара не хочет меня слышать, а я больше не могу её слушать.

Да, так и есть: я предатель и трус, когда разворачиваюсь и собираюсь оставить её в растрёпанных чувствах одну, но мне нужно проветрить голову, услышать себя и без истерик подумать, как найти для нас чертов безболезненный выход из этих нездоровых отношений.

– Если ты сейчас уйдешь, можешь не приходить! Никогда! Слышишь?! Никогда! – кричит мне в спину Сара.

Я замираю на секунду в дверях, а потом срываюсь вниз по лестнице.

Как только выхожу из корпуса, небо озаряет разноцветными огнями.

Поднимаю голову и смотрю на яркие всполохи от фейерверков, ощущая, как очередной залп отдается в виске острой, пульсирующей болью.