– Ну-ка, сынок… – Дед Мешулам отбрасывает край пиджака и лезет во внутренний карман. – Возьми, вот. – Протягивает мне прозрачный конверт, в котором находятся пятитысячные купюры. – Пусть у тебя полежит: боюсь утерять-таки.

– Почему не вручил ребятам, когда поздравлял? – Я не тороплюсь брать конверт, глядя на старика. Мешу выглядит как ортодоксальный еврей: черный пиджак, наброшенный поверх белоснежной рубашки, непонятно к чему прикрепленная заколкой кипа на голове и заплетенная в косу седая борода.

Старик круто завернул речь, когда вся возрастная часть нашей семьи торжественно желала молодоженам жить долго и счастливо. Его заслушались даже официанты, обслуживавшие банкет, но, уверен, мало кто понял деда, ведь его речь – это умудренные житейским опытом цитаты старого раввина.

Из всей родни остались только мы с Ди, до кого пока не дошла очередь декламирования подготовленной агентом речи, и, в принципе, после нас официальную часть торжества можно будет считать закрытой.

– Стёпа! – Дед хлопает меня по плечу. —Твой прадед – коренной еврей! Таки разве я отдам свои кровные деньги неизвестно кому, – кивает на ведущую, крутящуюся у новобрачных. – Шобы потеряли, забыли или не туда уложили? Ну шо ты говоришь, мой мальчик?!

Усмехнувшись, согласно киваю.

– А конверт почему прозрачный? – Впервые такой вижу.

– Таки на еврейскую свадьбу принято приходить с прозрачными конвертами! Известный факт! – с шипящим свистом смеется сам над собой Мешу и вкладывает мне в ладонь деньги. Покачав головой, убираю их в карман своего пиджака. – Ох, ты ж! – ухмыляется, качнув подбородком.

Прослеживаю за направлением взгляда старика.

На сцене в качестве очередного музыкального подарка для гостей танцовщицы вытворяют безумные па, но меня они мало интересуют.

Таким же макаром мимо прошли и церемония заключения брака Софи и Богдана, и фотосет, где нас гоняли, как стадо овец, и фуршет, и половина сегодняшнего вечера.

Всё потому, что мои глаза напрочь прилипли к Филатовой. Я – будущий врач, но по части рефлексов, срабатывающих во мне, и сопутствующих симптомов, мой анамнез выглядит плачевно. Это нормально – так растворяться в человеке?!

Если в детстве мое упоротое помешательство можно было скосить на возраст, то сейчас мне становится тошно и мерзко от самого себя. Но я ничего не могу с собой поделать. Ничего!

Это необъяснимо! Ни себе, ни Саре, которой я дал слово. Мужское твердое слово.

Я ей пообещал, но грош мне цена, если его не держу.

Сегодня утром, после того как я принял душ после пробежки, у нас состоялся разговор.

Сара улыбалась и просила не выставлять ее дурой. Она не требовала от меня никаких объяснений, она просто, твою мать, попросила не позорить ее перед моей семьей и придержать гормоны, пока мы здесь находились вдвоем. Я попытался убедить и себя, и её в том, что между нами ничего не изменилось, но кому я вру?

Сара никогда не выглядела слабоумной. Наоборот, когда мы познакомились, меня очаровало ее конструктивное и четкое понимание жизни.

Я не спорю, что актер из меня никудышный. Играть равнодушие рядом с Филатовой мне не по зубам, но какого, твою мать, чёрта я решил, что этого не заметит моя девушка?!

Мы остановились на том, что обсудим мой кризис (так Сара обозначила мой загон) после свадьбы Софи.

Это разумно, но я не справляюсь.

Я залип на Филатовой с того момента, когда увидел ее, дрожащую, на церемонии.

С ней такое часто бывало: перед соревнованиями, в самые первые минуты перед выходом на спарринг или аттестовываясь на очередной пояс.

Я не пропускал ни одного ее боя.

Это смешно, но, как преданный щенок, таскался по дворцам спорта, чтобы поймать то единственное, что доставалось только мне. Только, бл*ть, мое личное!

Ее взгляд, которым она бегала по лицам людей, чтобы найти меня, а когда находила, с*ка, я готов был лишиться почки за эту улыбку!

Спортсменка, волевая, собранная…

Ни хрена! Она человек, и какой бы выносливой и сильной Филатова ни была, в первую очередь она – девушка, женщина…

Там, стоя на виду у сотни людей в платье вместо кимоно, я поймал это наше личное, с треском проваливаясь туда, где она нуждалась в моей поддержке, а я до смерти готов был её давать.

Я не упускаю Юлю из виду ни на минуту, то и дело облизывая ее взглядом: стройная, кукольная, какая-то нереальная, словно фея, выбравшаяся из цветов.

Она суетливо порхает рядом с Софи, постоянно поправляет ей фату, прическу. Крутится юлой в этом цветастом платье.

Ничего в нем нет вызывающего, искрометно-сексуального. Оно ниже колена, но его вырез…

Эти спадающие бретельки раздражают! Просто бесят и умоляют сорвать их с плеч!

На её губах, кроме мягкой улыбки, ничего. И это то, что мне охренеть как подходит, не раз становясь причиной моего незапланированного стендапа в трусах.

Громко выдыхаю.

– Хороша-а-а, —тянет дед.

Отлипаю от Филатовой, переводя внимание на старика Мешу. Он лукаво посматривает на Юльку.

Начинается!

Я не настолько тупой осел, чтобы не суметь понять: моя семья – это сборище экстрасенсов: всё просекают, подмечают и видят!

– Мы знакомы с детства, дед, – сразу пресекаю его, чтобы не разгонялся. – Как бы друзья, – усмехаюсь.

– Таки я не против. Если это так называется, то дружите на здоровье. – Дед Мешу оглаживает бороду. – Но не забывай иметь при себе «предохранитель». Или как у вас, молодых, говорится? Дождевик? *

Я слегка подтупливаю. Смотрю на деда, пытаюсь догнать.

– Дед…

– Мой мальчик… – Мешу кладет руку мне на плечо. – Дружбы между мужчиной и женщиной не бывает. Она возможна, сынок, но быстро заканчивается. Где-то на уровне выключателя света. А сейчас, кажется, твоей подруге нужна помощь. – Старик разворачивает мой корпус в ту сторону, где передо мной открывается картина, от которой у меня срывает чеку.

Мы стартуем с дедом одновременно, но с разницей в том, что моя цель – стол молодоженов, а Мешу – пересекающая танцпол Сара.

– Сара, девочка моя, а покажи старику, где здесь находится туалет! – Мешулам хрипит на иврите, раскрывая руки и перехватывая мою девушку.

*дед Мешулам имел в виду презерватив.