Я сужаю глаза, неохотно проглатывая предупреждение.

— Я всегда знал толк в кухне, хотя и не ем рыбу, так что посмотрим, что из этого выйдет, — отвечаю я, мой тон холоден.

— Ах, — говорит он. — Никогда не знал человека, который отказался бы от хорошего мяса.

Я предполагаю, что последующее молчание неловкое, судя по тому, как Сойер выглядит так, будто предпочла бы быть королевской макрелью под моим ножом, хотя я ничего этого не чувствую. Его намек на то, что я не настоящий мужчина, очевиден, но то, что он сильно ошибается, тоже чертовски очевидно.

Сойер смотрит на меня.

— Энцо — эксперт по акулам. Он любит плавать с рыбами. А не есть их.

Я на мгновение встречаюсь с ней взглядом, прежде чем снова сосредоточиться на своей задаче. Не знаю, почему она защищает меня перед старым обманщиком, у которого, несомненно, устаревшие взгляды на то, что значит быть мужчиной. Я даже не уверен, почему она вообще меня защищает.

Сильвестр не настолько угрожает мне, чтобы я не был уверен в своей мужественности. Он может думать, что хочет, это не делает его лучше меня.

— Эксперт по акулам, да? Полагаю, нужно иметь пару, чтобы войти в воду с одной из них. Тогда тебе здесь понравится. У нас здесь постоянно водятся акулы.

Я делаю паузу, смотрю на него и повторяю:

— У нас?

— Прости? — спрашивает он, не понимая, к чему я клоню.

— Ты сказал, что у нас водятся акулы, — уточняю я, хватая еще одну рыбу. — Здесь есть кто-нибудь еще?

— Ну, вы двое, не так ли? — ворчит он. — Это будет вашим домом на ближайший месяц или около того.

— Энцо также и козел, — вклинивается Сойер.

Я молчу, размышляя, стоит ли мне давить. Обычно я бы списал это на фигуру речи, но не после того, как услышал, что происходило прошлой ночью.

— Мне показалось, что я слышал, как кто-то ходил вокруг прошлой ночью, — говорю я наконец.

Глаза Сойер переходят на меня, но я избегаю ее взгляда. После того как она снова легла, я не мог заснуть, меня беспокоил ее плач, и я злился на себя, потому что не мог понять, почему.

Я не был уверен, как долго я так лежал, когда услышал шаги над нами, а также звук тянущегося металла.

Из горла Сильвестра вырвался громкий смех, испугав Сойер.

— Я думал, сколько времени им понадобится.

— Кому? И для чего? — спросила Сойер.

— Когда это место только открылось, в этих водах проходило много грузовых судов. Затем в 1985 году разразился самый сильный шторм, который я когда-либо видел. Огромное судно попало в него. Сначала я не знал, но на нем было около восьмидесяти преступников. Их переводили в другую тюрьму, когда судно опрокинулось. Я включил маячок и всю ночь ждал, не выберется ли кто.

— Выжили?

Сильвестр ворчит.

— Конечно, выжили. Четверо из них. Использовали немного дерева из лодки, чтобы держаться на плаву и пробить себе путь сюда. Я был на грани, скажу я вам. Это были опасные люди. Осужденные за убийство и изнасилование. Я не мог просто оставить их умирать, но я не был настолько глуп, чтобы пригласить их в дом. Насколько они были уверены, это был их счастливый день.

— Итак, что вы сделали?

Я продолжаю готовить, пока Сильвестр продолжает свой рассказ.

— Я дал им несколько палаток, аптечку, немного еды и воды. Шторм еще долго не прекращался, так что я был совсем один, пока не подоспела помощь. Я не пускал их, и они были не в восторге от этого. Позже той ночью двое из них решили выломать мою дверь. Конечно, я видел, что они идут, и был вынужден застрелить их. Они умерли с цепями на лодыжках.

Сойер задыхается, ее голубые глаза округлились от шока.

— Двое других усвоили урок и остались снаружи.

— И что потом? — спросила она, захваченная рассказом. Я все еще жду ответа, как это связано с тем, что я услышал вчера вечером.

— Только один из них выжил. Другой слег с лихорадкой и в конце концов скончался. Я впустил его в дом, когда стало совсем плохо, и изо всех сил пытался выхаживать его, но он не выкарабкался. В конце концов, прибыла помощь, и они забрали оставшегося пленного. Из восьмидесяти человек он был единственным выжившим.

— Ничего себе, — вздохнула Сойер.

— Те двое, которых я подстрелил, решили остаться здесь. С тех пор ползают по этим коридорам. Эти чертовы цепи, волочащиеся по полу. Я уже привык к этому, но, признаюсь, мне понадобилось несколько лет, чтобы перестать спать с ружьем в руках.

Я вздыхаю, ставлю чугунную сковороду на плиту и бросаю в нее рыбу, глядя на сковороду, пока масло потрескивает.

— Значит, ты хочешь сказать, что здесь водятся привидения, — говорю я без обиняков.

— Конечно, водятся.

Чушь.

— Интересно, — единственный мой ответ.

Я всегда скептически относился к привидениям, хотя и не считаю себя неверующим, несмотря на то, что вырос в католической церкви. Но я не верю Сильвестру и во все, что выходит из его уст.

Старый смотритель усмехается.

— Я знаю, о чем вы думаете. По правде говоря, я думал бы так же, если бы не жил с этими сукиными детьми последние тридцать лет или около того. Это правильно. Я уважаю скептиков. Боюсь, это единственное объяснение странных звуков по ночам.

Широко раскрытые глаза Сойер обращены ко мне. Очевидно, она ему верит.

И я пока не уверен, хорошо это или нет. Либо она будет лучше спать по ночам, либо хуже.

— А они, типа, трогают вас и все такое? — спрашивает она, переводя свой встревоженный взгляд обратно на него.

— Нет, они просто становятся немного беспокойными по ночам, вот и все. Нет причин для беспокойства. Они безобидные.

Я бросаю на нее взгляд, прежде чем сосредоточиться на шипящей рыбе.

Может, они и безобидные, но я — нет.

И что-то подсказывает мне, что Сильвестр тоже.

Глава 11

Сойер

— Я ему, блять, не доверяю, — ворчит Энцо, направляясь по коридору в нашу комнату.

Я закатываю глаза.

— Ты понимаешь, что это равносильно тому, чтобы сказать, что у тебя в заднице палка. Или что в другой жизни ты был огнедышащим драконом и уничтожил целую деревню за один вдох?

Он перестает идти и поворачивается, чтобы посмотреть на меня, на его лице недоверчивое выражение, а его лесные глаза горят отвращением.

Ненавижу, как завораживающе он выглядит, даже когда смотрит на меня так, будто я нанюхалась марихуаны. Он далеко не милый, но его лицо построено из тонких мазков кисти, сильных штрихов и четких линий, которые создают исключительный шедевр.

Жаль, что внутри он покрыт коркой из некачественной краски, потрепанных кистей и грязных цветов.

— Что, блять, ты вообще говоришь?

— Я хочу сказать, что это не удивительно. Ты не выглядишь так, чтобы доверять монахине. — Вздыхаю я.

Складка между его бровями углубляется.

— Монахини, вроде как, очень надежны. Но не священники. Держись от них подальше.

Он качает головой и идет в нашу комнату, садится на край кровати и кладет подбородок на руку, размышляя о смысле жизни и о том, почему небо голубое.

Сейчас только час дня, а вокруг ни черта нет. На обед у нас была рыба, которую я поймала — по общему признанию, очень вкусная для человека, который не ест рыбу — а вечером Сильвестр обещал нам стейки. Когда нам ничего не оставалось делать, кроме как навязывать разговор, пока Энцо смотрит на него с подозрением, мы решили ненадолго удалиться в свою комнату.

Я уже наполовину готова оставить Энцо в его роли королевы драмы и пойти помыть полы, но тут он стоит передо мной.

— Я собираюсь проверить его комнату. Посмотрим, смогу ли я что-нибудь найти.

Мой рот открывается.

— Почему ты должен приставать к старику? Он просто живет своей жизнью, а ты сомневаешься в том, куда он писает.

Он моргает.

— Что?

— Может, его пенис изгибается в сторону. — Я вскидываю руки в отчаянии. Когда его лицо искажается от гнева, я вклиниваюсь, прежде чем он успевает рявкнуть что-то грубое. — Слушай, дело в том, что ты не знаешь о его жизни, и он не дал тебе реальной причины, чтобы ты сомневался в каждом его движении.

Он скрещивает руки.

— Ты веришь в историю о призраках?

— А во что еще я должна верить, Энцо? Я очень стараюсь сейчас не травить тебя газом, но кроме того, что он дал нам время лечь спать, он ничего не сделал. Иногда люди просто странные и имеют странные причуды.

Он пожимает плечами, в его глазах появляется блеск.

— И я собираюсь пойти и выяснить, насколько странные.

Он проходит мимо меня, и я в разочаровании откидываю голову назад, громко вздыхая.

Я не совсем не согласна с тем, что в Сильвестре есть что-то странное, но я также согласна с тем, что он, скорее всего, просто безобидный чудак. Он жил здесь один в течение десятилетий, полностью отстранившись от общества. Вполне очевидно, что ему не хватает социальных навыков и у него есть свои пристрастия, когда приходят два случайных незнакомца и нарушают его жизнь.

А после его истории с заключенными, когда они пытались проникнуть внутрь и, возможно, убить его, неудивительно, что у него проблемы с доверием.

Мы его не знаем, и он нас тоже не знает. Заперев нас на ночь в нашей комнате, он, вероятно, чувствует себя в безопасности, и я не могу его за это винить.

Пока я дошла до двери, Энцо уже поднимается по ступенькам в комнату Сильвестра.

— О Боже, ты не в себе. Больше никакой рыбы для тебя. Очевидно, она испортила твои навыки критического мышления.

Его подбородок склоняется к плечу.

— Каким бы красивым ни был этот рот, мне нужно, чтобы ты, блять, его закрыла.

Я открываю рот, готовая сказать ему, как красиво на нем будет смотреться фингал, но прежде чем я успеваю это сделать, он рычит, останавливая слова в моем горле.

— Не заставляй меня делать это для тебя.

Я чувствую, как мое лицо пылает жаром, его акцент заставляет эти слова звучать более аппетитно, чем они должны звучать, заставляя мой желудок сжиматься, поскольку его жестокие слова вызывают прямо противоположную реакцию, чем они должны были вызвать.

Не дожидаясь моего ответа, он поворачивает ручку и медленно открывает дверь в комнату Сильвестра, петли громко скрипят.

Мои глаза отрываются от головы, и я оборачиваюсь, ожидая увидеть — или услышать — Сильвестра, поднимающегося по ступенькам, чтобы поймать нас с поличным.

Но после целой минуты прислушивания я ничего не слышу. Обернувшись к Энцо, я закатываю глаза, обнаружив, что он даже не потрудился задержаться и убедиться, что ему не грозит опасность быть пойманным.

Самоуверенный придурок.

Я колеблюсь между нежеланием вмешиваться и совать свой нос куда не следует, на случай, если Сильвестру действительно есть что скрывать.

Прикусив губу, я закрываю за собой дверь и крадусь к трем ступенькам, ведущим в комнату.

Как бы я ни старалась отрицать это, меня тянет сделать что-то не то.

Я крадучись поднимаюсь по лестнице и вхожу в комнату, где Энцо открывает верхний ящик однобокого комода. Фотографии парусников и маяков украшают каменные стены, пыль покрывает рамы.

Его кровать аккуратно застелена, и что-то в этом успокаивает меня. Как будто это подтверждает мою теорию о том, что Сильвестр просто дотошный человек, и это прекрасно объясняет, почему он запирает нашу дверь на ночь и заставляет нас писать в ведро — никто из нас этого еще не делал.

Адреналин бурлит в моем организме, и я тихонько закрываю за собой дверь.

Рядом с высоким комодом стоит большой шкаф с раздвижными жалюзийными дверцами, который привлекает мое внимание. Поскольку Энцо находится рядом с ним, я решаю направиться к тумбочке рядом с кроватью. Что угодно, лишь бы не находиться рядом с этим варваром.

Он все равно не обращает на меня внимания, но я уверена, что позже он найдет время оскорбить меня за то, что я согласилась с его планом.

Я открываю верхний ящик и сразу же настораживаюсь, увидев там полный набор зубных протезов, зубы грязные. Все уже идет как по маслу.

Там мелочь, потускневшие золотые часы, коробка патронов и несколько полароидных фотографий.

Бросив взгляд на Энцо, я беру их и перелистываю.

Первая — фотография более молодой версии Сильвестра, улыбающегося белокурой девочке на руках. На вид ему около тридцати или сорока лет. Рядом с ним — светловолосая женщина, которая с ухмылкой смотрит на них. Однако, присмотревшись получше, я вижу, что мужчина другой рукой хватает женщину за запястье, его пальцы ощутимо впиваются в ее кожу. Изучая ее лицо ближе, я замечаю, что ее улыбка натянута, а плечи сгорблены.

Переворачиваю письмо, на обратной стороне нацарапан неаккуратный женский почерк.

Сильвестр, Рейвен и Тринити, 1994 год.

Рейвен? Сильвестр упоминал, что сам назвал остров. Должно быть, он назвал его в честь своей жены.

Так что же с ней случилось?

На следующей фотографии та же белокурая малышка, хотя и на несколько лет старше, сидит рядом с Рейвен, которая раздулась от еще одного ребенка. Девочка — Тринити, как я предполагаю — сидит на полу с миниатюрной деревянной лошадкой между ног. Ее волосы взъерошены, а штаны испачканы. Все это не является чем-то необычным для малыша. Я и взрослая-то с трудом держу себя в руках. Я переворачиваю фотографию.

Рейвен, Тринити, малышка Кейси, 1996 год.

На обеих фотографиях они в маяке, с одинаковыми книжными полками. Думаю, это объясняет наличие детских книг на полках. В какой-то момент у Сильвестра появилась семья.

Я перехожу к последней фотографии. Это закат на пляже. Он темный, зернистый и трудноразличимый, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что кто-то стоит в воде.

Я прищуриваюсь, пытаясь понять, на кого именно я смотрю.

Молодая женщина. Она стоит лицом к камере, и похоже, что она обнажена, рука скрещена на груди, чтобы прикрыться. На мгновение я все еще в замешательстве, пока не понимаю, что ее ладонь поднята, скрывая лицо.

Мой желудок опускается, а сердце ускоряется по причине, которую я не могу определить.