Его губы кривятся, и на секунду я представляю, как его нога поднимается и обрушивается на меня, заполняя мое зрение чернотой.

Но это не так. Он только качает головой и жалобно вздыхает. Этот звук злит меня больше всего. Жалость. Он мог бы сказать или сделать мне что-нибудь еще, и я бы и глазом не повела. Но от жалости у меня мурашки по коже.

Я рычу. — Какого хрена ты ждешь, урод? Не произвел достаточно сильного впечатления, разбрасывая по округе своих маленьких Призраков, так еще и к дочери придираешься? - Я выплевываю это слово в его адрес со всем отвращением, на которое только способна.

Он ухмыляется. — Ты всегда была папиной дочкой.

Время замирает на мгновение, пока эти слова доносятся до меня. И вот я уже на ногах, кричу и царапаюсь в него непривычными способами. Но мне все равно. Раскаленная до бела ярость переполняет мои чувства, пока я не становлюсь просто яростью.

Я ненавижу его. Я ненавижу его так сильно. Это все, что я могу чувствовать. Ненависть растет во мне, как опухоль, так глубоко, что ее невозможно вырезать, чтобы не иссушить меня.

Его смех доносится до меня, даже когда мои ногти впиваются в его иссохшую кожу. Даже когда из царапин собирается кровь и течет по его лицу и шее. Одним ударом руки он сбивает меня с ног. Я больно ударяюсь. Копчик принимает на себя основную тяжесть, а затем моя голова падает вниз, отскакивая от пола, как резиновый мячик.

Я принимаю каждую частичку боли, которая следует за ударом. Даже когда она ослепляет меня, делая совершенно бесполезной и неспособной к действию, я принимаю ее. Я принимаю ее с распростертыми объятиями. Если я буду чувствовать только физическую боль, может быть, я не буду чувствовать пресловутых когтей, раздирающих мою психику.

Слезы текут по моим щекам. Обычно я вытираю их прежде, чем они успевают упасть. Проявить слабость перед Билли - то же самое, что добровольно раздвинуть перед ним ноги. В любом случае, он будет заставлять себя войти в тебя, будь то болью или членом. А может быть, и тем, и другим.

На этот раз я позволила им упасть. Мне уже все равно.

Металлический лязг разносится по комнате и врезается в мой череп. С трудом мне удается приподнять голову, чтобы увидеть поднос с едой. Яблоко, скатившееся с подноса в темный угол к паукам, бутерброд с ветчиной, стаканчик с ягодами и маленькая бутылочка с водой. Разумеется, ничего такого, что требовало бы наличия посуды. Хотя я полагаю, что это довольно сытная еда для заключенного.

— Ешь, - щебечет он и уходит обратно по лестнице, насвистывая при этом негромкую мелодию.

Я долго смотрела на эту еду. Смотрю до тех пор, пока в глазах не появляются слезы, превращая все в одно пятно, и в конце концов, пока все снова не обретает форму, а глаза не высыхают полностью.

Я не перестаю смотреть на нее, долго не перестаю.

Еда и вода были выпита, причем в таком количестве, чтобы меня не тошнило. То же самое я проделала со следующими несколькими приемами пищи. Я не могу точно сказать, когда именно я решила бежать. Такое ощущение, что я всегда знала, что так и будет, даже когда обманывала себя надеждой на смерть. Вся моя жизнь прошла под властью этого человека. А когда я наконец почувствовала вкус свободы, ее вырвал другой жестокий урод. У меня никогда не было возможности самой управлять своей жизнью. Выбирать свой путь. Решать свое будущее. Все эти вещи постоянно вырывались у меня из рук.

Я не позволила Райану больше пользоваться этой привилегией, и будь я проклята, если позволю ее и Билли.

Скрип дерева доносится из-под тяжести, и мое сердце тут же начинает работать в усиленном режиме. Адреналин выплескивается, а руки дрожат. Билли спустится поговорить с совершенно другой девушкой, чем та, которую он оставил три дня назад. Он выбросит еду на лестничную площадку и захлопнет за собой дверь. Три приема пищи, три чередования. Три дня. Столько же времени он заставил меня ждать в прошлый раз. Это значит, что я нахожусь здесь уже не меньше недели.

Я ждала еще одного момента с ним, и теперь, когда он настал, я не уверена, что готова.

Но я не думаю, что когда-нибудь буду полностью готова. Противостоять Билли - это то, чего я еще никогда не добивалась. Всякий раз, когда я пыталась, меня валили с ног, и я всегда была слишком слаба - слишком напугана, чтобы подняться и попробовать снова. Пытаясь сохранить свою жизнь, я просто вручила ее ему на блюдечке с голубой каемочкой.

— Ты позволишь мне принять душ? - спокойно спрашиваю я, прежде чем он успевает произнести хоть слово. Он смотрит на меня сверху вниз, и его лицо принимает свое обычное безучастное выражение.

Проходит мгновение, прежде чем он отвечает. — Как ты думаешь, ты заслужила душ?

Ненавижу эти игры разума Билли. — Да, - уверенно отвечаю я. Не потому, что я была хорошей девочкой, а потому, что я человек и заслуживаю элементарных прав, таких как пользование душем.

Он ухмыляется моему тону. — Правда? И почему же?

Я облизываю губы, выбирая новую тактику. — Потому что я твоя дочь.

Он откидывает голову назад, и из его горла раздается заливистый смех. Этот звук раздражает меня, но я заставляю напряжение покинуть мое тело. Если я сорвусь на него в гневе, будет только хуже. А мне нужно выбраться из этого подвала.

— Можно мне посмотреть? - спрашивает он с самодовольной улыбкой на лице.

Собрав все силы, я заставляю свое лицо оставаться спокойным, пожимаю плечами и говорю: — Конечно.

Конечно, папа, ты можешь посмотреть, как я принимаю душ. Это ничуть не отталкивает.

Его голубые глаза скользят по мне, расчетливые и сияющие весельем. Для него это очередная игра, и, похоже, мне повезло застать его в хорошем настроении. Когда Билли в хорошем настроении, он любит играть в игры.

Он кивает головой, на его лице все еще играет небольшая ухмылка. — Тогда пойдем. Дочка.

Билли включает для меня воду в душе, регулируя ее до тех пор, пока его не устраивает температура. Я не уверена, что это дает ему ощущение, что он заботится обо мне, но мне все равно. То, что он отвел меня в душ, было моим единственным оправданием, чтобы выбраться из подвала. Он дал мне ведро и рулон тонкой туалетной бумаги, чтобы я занялась делами, и бросил мне мою одежду.

О чем еще может просить девушка, кроме хорошего горячего душа?

Пока он вел меня в ванную, я обследовала каждый сантиметр дома. Я попала в какой-то дом-ловушку. В крошечной гостиной на журнальном столике были разбросаны пивные бутылки и шприцы, окна были заколочены, на ковре красовались пятна коричневого цвета, а от сгнивших занавесок несло нафталином. Кухня выглядела почти так же, как кухня Барби, если судить по тому, что на дешевом, потрескавшемся линолеуме полы были вымазаны жиром, холодильник заплесневел, а на столе валялось еще больше иголок. Пройдя по короткому коридору, я попала в ванную комнату, где меня ждал мой шикарный душ.

Здесь так же грязно, как и во всем доме.

Вообще-то я не собираюсь лезть в эту заразную штуковину. Билли может дать мне столько мыла, сколько захочет, я все равно останусь с другой стороны, пахнущей затхлостью. Он проталкивает меня в ванную, закрывает за мной дверь и запирает ее. Проходя мимо меня, он приоткрывает пластиковую шторку, молча предлагая мне раздеться и залезть внутрь. По моей коже выступает нервный пот, когда его лицо темнеет. Вокруг него сгущаются тени, а от его холодного отстраненного взгляда температура в комнате падает на несколько градусов.

— Иди в гребаный душ, Ривер.

Двадцать семь

Мако

Где она, чёрт возьми?

Одна и та же мантра крутилась у меня в голове с того момента, как Амелия сообщила мне, что Ривер пропала. Даже сейчас, спустя всего час после того, как я наблюдал за похищением Ривер, стуча кулаком в дверь Барби, я все еще напеваю те же самые слова. Я высадил Амелию у дома, несмотря на ее невероятно гневные протесты. Черта с два я позволю беременной женщине переступить порог этого дома, этого города, где запросто может появиться Билли. Мне не нужно знакомиться с ее мужем, чтобы понять, что он убьет меня. И я ему это позволю.

— Что, что, что, я, блядь, иду! - кричит Барби с другой стороны двери, ее раздражение растет с каждым словом. Мать Ривер распахивает дверь, она - исчадие ада, не обращающее внимания на то, кто может стучаться к ней в дверь поздно вечером.

Надо отдать ей должное, у этой женщины яйца из чёртовой стали. Жаль, что я сожму их в кулаке, если она не скажет мне то, что мне, блядь, нужно знать.

Когда она видит меня, обе брови взлетают до линии волос. Один медленный взгляд ее мёртвых глаз, обшаривающих моё тело с ног до головы, и сальная ухмылка, и я готов вырубить её нахрен. То же самое она делала при первой встрече, и от этого у меня до сих пор мурашки по коже.

— Ну и чем я могу тебе помочь, дорогуша? - говорит она с предполагаемой очаровательной ухмылкой. Она прислонилась к двери, устраиваясь поудобнее.

— Билли похитил вашу дочь. Впустите меня немедленно, - говорю я, переходя прямо к делу. Она выпрямляет позвоночник, и в её глазах на короткую секунду мелькает что-то похожее на беспокойство, после чего она снова становится невозмутимой.

Она открывает дверь без лишних слов, поворачивается и ведёт меня на кухню. Сначала до меня доносится запах плесени, нафталина и чего-то рыбного, что вызывает у меня сильный рвотный рефлюкс. Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не показать отвращения на лице. Я не стал внимательно осматривать ее жилое пространство - лучше не видеть того, что нельзя не увидеть, как в прошлый раз. Большая ошибка. В прошлый раз, когда я был здесь, я обратил внимание на точки отступления. Теперь я стараюсь прислушиваться, нет ли в доме посторонних звуков.

— Так когда ее забрали? - спрашивает Барби, словно затевая разговор о долбанной погоде.

— Вчера вечером, - отвечаю я. Она сидит за столом, заваленным всевозможной атрибутикой. Я мог бы легко арестовать эту женщину, но это было бы только пустой тратой времени. Мне уже кажется, что стены вокруг меня смыкаются, каждая секунда проходит, а она все еще в руках этого психопата.

Он причиняет ей боль? Он уже убил ее?

Я качаю головой. Я не могу так думать. Не сейчас, иначе я окончательно потеряю рассудок.

— Ты знаешь, куда он мог её отвезти? - спрашиваю я. Я делаю один шаг на кухню, заслоняя собой вход.

Барби прикуривает сигарету, глубоко затягивается, щеки её впалые. Низкое рычание отдается в груди и поднимается вверх по моему горлу. Проходит ещё несколько секунд.

— Я не знаю, - наконец говорит она и делает ещё одну затяжку. Я скрещиваю руки на груди, мне нужно что-то с ними сделать, иначе прежде чем я успею остановить себя, мои руки сомкнутся на шее Барби.

— Ты была сучкой Билли полжизни, и ты не знаешь, где он может быть?" - надавливаю я. Можно только догадываться, как давно Барби знает Билли, но по тому, как измождено её дряхлое тело, нетрудно понять, что такой демон-душегуб, как Билли, был в её жизни слишком много лет.

Она смеётся, но смех её слабый и пустой. — Неужели ты думаешь, что я хочу это знать? Чем больше я знаю, тем больше я становлюсь помехой и тем меньше шансов у меня выжить. Я намеренно держалась подальше от дел Билли.

Выживать. Не жить, а выживать. Это всё, что делала Барби, и это всё, что знала Ривер. В глубине моего живота зарождается жалость к матери Ривер. Я не чувствую себя виноватым в её ситуации, когда она была ужасной матерью для Ривер, но какая-то часть меня понимает, почему Барби была такой. Она была прикована к монстру. И когда ты приводишь ребёнка в такую ситуацию, иногда безопаснее сделать так, чтобы он тебя ненавидел. Потому что если они будут тебя ненавидеть, они не будут горевать, когда ты в конце концов сдохнешь. А если ты откажешься привязываться к человеку, которого привёл в этот мир, то тебе будет не так больно, когда он оставит тебя в кандалах, а сам отправится на поиски лучшей жизни. Или, в данном случае, если они умрут первыми.

Это не оправдание. Не оправдание. Но это логика Барби.

— Думаю, ты знаешь больше, чем можешь себе представить, - думаю я, вскидывая бровь. Ривер уже говорила, что Барби овладела умением выуживать информацию из своих клиентов. Она также упоминала, что Билли говорил Барби в своих безумных состояниях, во время убийства людей, когда он впервые подсел на метамфетамин. Когда он убил моего отца. Я уверен, что в те моменты из его уст вылетало всякое дерьмо, которое он, скорее всего, не помнит, что говорил. Это подтверждает выдох Барби.

Она по-уличному умна - это видно даже мне. Барби, может быть, и делала вид, что не слушает и не собирает информацию от Билли, но это не значит, что это не так. Она слишком умна, чтобы намеренно оставаться в неведении, особенно когда имеет дело с таким человеком, как он.

Я впадаю в отчаяние. Если Барби ничего мне не скажет, то я останусь ни с чем. Придётся начинать с нуля. Выследить людей, связанных с Билли, узнать, где он обитает, и следить за этим ублюдком, куда бы он ни пошел.

Потрёпанная женщина прикуривает сигарету и снова делает затяжку. Её руки дрожат, и она так глубоко затягивается этой штукой, что становится ясно: я прав.

— Что ты знаешь, Барби? - требую я сквозь стиснутые зубы. Когда она не отвечает, я подхожу к ней, кладу руку на стол - в сторону от игл - и упираюсь взглядом прямо в её лицо. Её глаза превращаются в круглые диски, она резко вдыхает, ошеломлённая моим внезапным приближением.

— Клянусь Богом, Барби, если ты не заговоришь, я сделаю так, что все годы страданий вместе с Билли покажутся тебе несбыточной мечтой. Еще раз сунешь сигарету в рот, не ответив на мой вопрос, и ты проглотишь не тот конец. А теперь. Где. Она?

Я смотрю прямо в её мёртвые глаза, пронизанные страхом, которого ей не хватало с тех пор, как я сказал ей, что её дочь похитил один из самых опасных людей в стране. С её потрескавшихся губ срывается тяжёлый вздох, грудь глубоко вздымается.

— Я... Я честно говорю, что не знаю, куда он ее забрал. Но я знаю, что он проводит некоторые из своих... сделок в "Ястребе" в центре города. Он появляется там несколько раз в неделю. Это единственная информация, которой я располагаю. Я серьёзно говорила, что не лезу в его дела.