Лаци Мартин часто вспоминал те минуты, когда они с Магдой Ач стояли на площади Дамьянич и смотрели на белые языки пламени, жадно лизавшие упавший на землю истребитель. Они крепко и доверчиво держались за руки, хотя познакомились всего час назад. Когда они стояли в подъезде дома, освещенные линялым светом заката, какой бывает только в конце лета, и Лаци напрашивался на свидание, девушка старалась увильнуть от новой встречи с ним.

— Я еще не знаю, что буду делать вечером… Приходите, может быть, я буду дома… — И, словно желая утешить юношу, добавила: — Приходите, приходите… Я буду дома…

А случилось все быстро и неожиданно. Со стороны улицы Эстергом высоко в небе показался самолет, в кабине которого сидел пилот — знакомый парень Ирен Кечкеш. Сделав мертвую петлю, самолет вдруг врезался в землю. Лаци и Магда вместе со всеми побежали к горящей машине, в суматохе они как-то незаметно и просто взялись за руки, словно были братом и сестрой или давнишними хорошими друзьями.

В тот же самый день германские фашисты напали на Польшу. В газетах замелькали первые заметки о польских городах, подвергшихся варварской бомбардировке, появились противоречивые статейки о ходе военных действий, стали поступать официальные сообщения об успехах германской армии, выдержанные в стиле плохо скрываемого бахвальства, печатались репортажи о страданиях мирного населения, проникнутые явной симпатией к полякам. Все происходило как во время грандиозного шахматного турнира — на ход своего партнера противник отвечал соответствующим контрходом; государства одно за другим объявляли друг другу войну. Вступили в войну Англия и Франция. Военная опасность распространялась все дальше и дальше. Однако все эти события почти не повлияли на привычное течение жизни в Маргитвароше[1], где жил и работал Лаци.

Каждое утро на машиностроительном заводе барона Ачаи начинался обычный рабочий день: оглушительно стучал паровой молот, надрывно визжали шлифовальные станки, с шипением сыпались во все стороны ослепительные искры электросварки, соперничавшие с яркими лучами полуденного солнца; красильщики, недовольно ворча, лезли под брюхо автобусов, чтобы, распластавшись там на спине, удобнее было красить рамы машин. Главный инженер Куншаги, расхаживая по цехам, с подозрением принюхивался и приглядывался, где бы схватить за шиворот какого-нибудь бездельника.

— За работу, ребята, за работу, черт бы вас побрал!..

Возможно, только Шуханг нервничал больше обычного, когда в обеденный перерыв начинался спор о событиях на фронте, да Пети Репце чаще задумывался, когда столяры судачили о том, кому больше выгоден германо-советский пакт о ненападении. Столяры обычно приезжали на завод из Монора, чтобы подработать. Все они состояли друг с другом в близком или далеком родстве, так что придерживались одних и тех же взглядов: политикой, как правило, не занимались и интересовались только заработком. Когда Лаци слышал такие разговоры, он пытался доказывать, что Советский Союз заключил этот договор, исходя лишь из тактических соображений, чтобы выиграть время (это Лаци слышал от Шуханга), а вообще-то, по его мнению, нужно набраться терпения и ждать, когда все кончится. Работа на заводе уже не увлекала, как прежде, и все чаще и чаще Лаци вспоминал о встрече с Магдой, которая врезалась в память сильнее, чем он мог предположить в начале их знакомства.

Ему казалось, что он постоянно чувствует теплую руку Магды и слышит ее голос: «Приходите, приходите. Я буду дома». Каждый день он думал о том, что сегодня обязательно навестит девушку, однако тут же находил тысячу и одну причину, чтобы не делать этого, и все его желания оставались только желаниями.

Пойти к ней специально — значит, нужно прилично одеться… Побриться, вымыться, надеть выходной костюм. Сколько на все это времени уйдет! Дома мать начнет спрашивать: «Что это ты, сынок? Уж не на свидание ли собираешься?» Придется ей все объяснять, а вся семья после этого начнет следить за ним, любопытствовать, что да как. Отец будет читать нотации, уговаривать:

— Успеешь еще, сынок, набегаться за девушками. Мне вот двадцать с гаком было, когда я начал…

Одеться как следует и сходить к Ачам, продолжает думать Лаци. В обычный будний день вечером на улице всегда люди, все обратят внимание, скажут: вот, мол, идет новый ухажер к дочери старого Ача. У всех на виду чувствуешь себя ужасно неловко, будто тебя выставили напоказ. А если окажется, что Магды нет дома и сразу же нужно будет возвращаться обратно — ведь это вполне возможно, — придется пройти под любопытными взглядами жильцов целого дома.

В конце концов Лаци всегда находил какую-нибудь отговорку, чтобы не пойти к Магде: то убеждал себя в том, что сегодня ему нужно забежать в «Мемос»[2], то необходимо прочесть ту или иную книжку, то просто сегодня он очень устал… В результате он оставался дома.

Оставался и злился на собственную нерешительность. Уж как только он ни ругал себя, обзывая и тряпкой, и трусом, который так никогда и не найдет приличной девушки, да и вообще с таким характером ничего дельного в жизни не добьешься.

Дни бежали быстро, незаметно прошла неделя, и наступило воскресенье. Время до обеда Лаци провел в «Мемосе». Дело в том, что старый Рабиц возложил на него работу в библиотеке, и теперь Лаци по воскресеньям выдавал своим коллегам книги для чтения, сам вел записи в абонементах и собирал пени за давно просроченные книги. Он чувствовал, что товарищи полюбили его, прислушиваются к его советам, да и сам он стал больше ценить этих людей с натруженными руками, дорожить их дружбой, не переставал восхищаться их любовью к книге. Лаци хорошо чувствовал себя среди них. Работа в библиотеке не казалась ему нудной обязанностью, хотя каждое воскресенье вплоть до самого обеда ему приходилось сидеть здесь, а иногда и в будние дни вечерами. Известно, ничто не пугает молодежь больше, чем серость и скука, обыденность жизни. И Лаци теперь, выполняя свои несложные общественные обязанности, сам много читая, понял, что может хоть одним глазком заглянуть в будущее. Он стал понимать, что идеи коммунизма очень значительны и что, занимаясь профсоюзной работой, можно почувствовать себя идущим в ногу с жизнью.

Единственное, к чему он никак не мог привыкнуть и что всякий раз приводило его в сильное замешательство, так это грубая прямолинейность, даже жестокость Шуханга, то и дело проявляемые им по отношению к инакомыслящим. Как-то Лаци и Шуханг возвращались с завода домой. Шуханг шел рядом с Лаци, ведя свой велосипед. По дороге они догнали священника, который не торопясь шагал по тротуару. Это был спокойный молодой человек с кротким выражением лица. Лаци знал этого священника еще с того времени, когда ходил на допризывную подготовку. Как-то перед троицей всех допризывников повели в церковь, где этот самый священник прочитал им трогательную проповедь. Говорил о благоговении и внутренней гармонии души… Позднее Лаци пришлось исповедоваться у того же священника, который с большим тактом выслушал его исповедь, не перебивая докучливыми вопросами: как? сколько раз? с кем? — которые обычно только и слышались через решетку исповедальни. Священник наложил на него очень легкое покаяние, и Лаци ушел из церкви с готовностью прийти к нему и в следующий раз. Он мог бы выбрать его своим духовным наставником, спокойно и откровенно довериться ему.

Когда молодые люди поравнялись со священником, Шуханг начал ругаться с явным намерением быть услышанным:

— Черт бы забрал этих святош в грязных рясах!.. В церкви только и делают, что треплются о любви к ближнему, а стоит только человеку не уплатить вовремя церковного налога, как тотчас же присылают на дом судебного исполнителя. Последнюю подушку готовы забрать из-под головы…

Лицо Шуханга перекосилось от злобы, а его слова разрывали тишину, словно удары хлыста.

Священник покраснел и, не оглядываясь, ускорил шаг. Тогда Карчи Шуханг быстрым и незаметным движением несколько раз пнул священника по ноге, пытаясь свалить его на землю.

В этот момент навстречу им попалось несколько прохожих, и священник, воспользовавшись замешательством Шуханга, проворно свернул в боковую удочку.

— Ты что, его знаешь? — спросил Лаци товарища, думая, что, может, этот священник когда-нибудь лично причинил Карчи зло.

— Нет, впервые вижу. Но я не могу видеть эту падаль. Все они ничем не лучше жандармов. Обесчестит девчонку-прислугу и выгонит ее вон, а сам возьмет на ее место другую…

Лаци ничего не сказал, хотя внутри у него все протестовало. «А вдруг этот священник ни в чем не виновен? А что, если он по-настоящему стремится только к добру? Разве у священника не может быть чистых помыслов? Быть может, он и представления не имеет ни о каких судебных исполнителях. Раз мы боремся за справедливость, имеем ли мы тогда право быть сами несправедливыми?.. Нельзя же считать мерзавцем всякого человека только за то, что тот думает иначе, чем ты!..»

Поведение Шуханга возмущало Лаци. И откуда только у Карчи такая звериная ненависть, такая дикая злоба к людям? Неужели это и есть классовая борьба?.. Неужели настоящий революционер должен быть таким фанатичным и жестоким?

До сих пор понятие справедливости в глазах Лаци совпадало с понятиями красоты и гуманизма, необходимыми условиями борьбы он считал сплоченность всех единомышленников, непоколебимую уверенность каждого в себе, внутреннюю гармонию, полное согласие с самим собой. Теперь же его обуяли сомнения. Не он ли сам виноват в них? Быть может, он все еще страдает сентиментальностью, а революционер должен быть таким, как Шуханг? Ведь и старый Рабиц тоже не раз говорил: «Ради интересов партии нельзя жалеть никого и ничего. Если потребуется, то даже родного отца с матерью…»

Однако сколько Лаци ни размышлял, он так и не смог заглушить в душе отчуждение, которое у него появилось по отношению к Шухангу.

В профсоюзной группе, членом которой он был, Лаци встречался с совершенно другими людьми, которые были проще, душевнее.

…В полдень, когда читателей стало меньше, в библиотеку зашел старый Криштоф Ач и спросил, не будет ли у Лаци как-нибудь свободного вечера, чтобы пойти купить новые книги.

— Библиотека наша давно не пополнялась новыми изданиями. Конечно, книги Горького и Эндре Ади[3] никогда не устареют. Но книг современных писателей у нас действительно мало. Руководство профсоюза выделило деньги на покупку новых книг. Немного, правда, всего двести пенге… Но пока больше дать не можем.

Лаци удивился. Двести пенге! Ведь это месячный оклад двух рабочих!..

— С радостью, дядюшка Криштоф. Пойдем когда угодно…

— Только ты сначала поинтересуйся, какие книги стоит купить, составь заранее список. К сожалению, книги у нас очень дорогие, на две сотни много не купишь.

Лаци задумался.

— Есть у меня один дружок, Йене Риго, так вот я к нему и схожу на днях. Мы с ним вместе в одной школе учились, потом он ходил в гимназию, сейчас работает служащим у одного крупного торговца; парень он очень начитанный. Посоветует, что нам купить. Правда, у него клерикальные настроения, — смущенно улыбнулся Лаци. — Знаешь, дядюшка Криштоф, еще совсем недавно я сам был таким…

— Это делу не помеха, — перебил его Ач. — Все мы с этого начинали. Я раньше был самым богобоязненным человеком, а потом жизнь выбила у меня из головы разную дурь. В первую мировую я увидел своими глазами столько крови и грязи, что понял: никакого бога на свете не существует, если бы он был, то не допустил бы такого… Произошло это со мной как раз в тех краях, где сейчас маршируют эти грязные фашистские мерзавцы, в Польше…

Ач замолчал, погрузился в воспоминания.

— А как это случилось, дядюшка Криштоф?

По лицу старика пробежала страдальческая улыбка.

— Было это под Черновцами, где мы как кроты зарылись в землю. И вдруг откуда-то с фланга по ходу сообщения на наши позиции просочилось сотни две черкесов. Пришлось защищаться топориками.

— Топориками? — удивился Лаци. — Насколько я помню, после куруцев[4] Ракоци топориками никто не воевал… Разве что сторонники Шандора Рожи…[5]

— Оружие это хорошее, можешь мне поверить. Острый топорик на длинной ручке… Каску рубит, словно картон. Сошлись мы врукопашную, тело к телу, не обойти, ни даже убежать, задние напирают на передних, раненые падают, их тут же растаптывают ногами. От вида крови все словно озверели.

Когда мы бросились навстречу черкесам, впереди меня бежал младший сержант Петер Паришак. Размахивая над головой топориком, он как очумелый кричал:

— Сейчас вы все подохнете!.. Сейчас вы все подохнете!..

А сам так ни одного черкеса и не смог ударить: такая была там толкучка. Я пробивался вслед за ним. Вдруг вижу, как в коричневой от загара шее Петера, сбоку от уха сантиметров этак на десять, торчит блестящий трехгранный штык, и хоть бы капелька крови на нем! Видно, штык был хорошо смазан. Когда же штык выдернули, кровь так и забила фонтаном из раны. Паришак камнем свалился на землю, а рукопашная продолжалась.

После боя мы смогли опознать убитых только по документам, так изувечены были люди. Я схватился с молодым черкесом, похожим на цыгана. Он хотел было проткнуть меня штыком, но я левой рукой отбил его удар, и штык прошел выше моей головы. Потеряв равновесие, черкес упал прямо на меня, я оттолкнул его. Он понял, что нанести мне второй укол штыком ему уже не удастся, и в глазах у него застыл ужас. Может, в этот момент он вспомнил свою мать… Лицо у него было растерянное и беспомощное, как у грудного ребенка, который выпал из люльки. И все-таки я ударил его топориком, метил в голову, но он как-то согнулся, и удар пришелся по плечу. Черкес упал на землю и попытался отползти от меня на четвереньках. Тогда я ударил его еще раз, по спине…

— Ужас!

— Да, человек порой превращается в дикого зверя. Этот бой был для меня большим уроком. Я думал: «Боже, не может быть, чтобы ты мог допустить такое, если ты существуешь».

Лаци испуганными глазами смотрел на Криштофа. Неужели этот тихий, душевный человек пережил такое? И неужели такое возможно еще раз?

Но старик уже сменил тему разговора, спросил о здоровье родных. Лаци и сам поинтересовался:

— А у вас что нового? Тетушка Ач здорова? А как Магда?..

— Живем потихоньку. Магда вот приболела что-то.

— А что с ней?

— Горло болит. Простудилась. Лежит в постели.

Лаци тут же решил, что проводит дядюшку Ача домой и навестит Магду. Более подходящего случая, чтобы поговорить с ней, не найдешь.

Магда лежала в постели с завязанным горлом. Она очень обрадовалась приходу Лаци. Протянула ему руку, улыбнулась:

— Как хорошо, что ты пришел… С ума можно сойти от скуки. Подвинь стул поближе, садись и рассказывай.

Криштоф вышел из комнаты, оставив их одних. Добрый старик не прибегал ни к каким хитростям, чтобы найти дочке жениха, потому что ценил свободу выбора и уважал права любви, но, что греха таить, с тех пор как он ближе узнал Лаци, в голове его не раз мелькала мысль о том, что этот парень как раз подошел бы его дочке.

Магда расспрашивала Лаци о делах на заводе, об общих знакомых, которых она знала еще с тех пор, как бегала в коротеньких платьицах, о Шуханге, Ренце, Коларе, дядюшке Рабице, вспоминала о них смешные истории. Она отличалась живой фантазией и явно приукрашивала собственные рассказы, громко и весело смеялась, Лаци слушал ее, а сам ломал голову над тем, как он заговорит с ней о том серьезном?.. Она ведь совсем иначе настроена, чем он. А ведь неделю назад ему казалось, что у них все пойдет гладко, что они действительно нашли друг друга. Теперь же он понял, что катастрофа с самолетом случайно свела их вместе и сейчас все нужно начинать сначала.

— Знаете, я каждый день много думал о вас, — начал он, чувствуя, что Магда слышит, как дрожит его голос, как трудно ему справиться с собственным смущением. — Когда мы стояли тогда у разбитого самолета…

— Мне тоже было очень жаль пилота, — перебила его Магда. — Красивый парень. Ирен говорила, что он единственный сын у матери-вдовы. Представляете состояние этой женщины?

— А что с девушкой? Вы мне тогда показали другого парня, здоровый такой детина, как его зовут?..

— Франци Бордаш.

— Он ухаживал за Ирен. А она возьми да и влюбись в этого пилота. А что теперь с ними?

— Представьте себе, Франци ходил с перевязанной рукой. Мне старший брат рассказывал, они с Франци большие друзья, что этот идиот в тот же вечер выколол на руке имя Ирен, я сама не раз видела у него татуировку: «Я люблю тебя, Ирен!» Узнав же о связи Ирен с пилотом, он перестал ее замечать. А когда случайно встречает, проходит мимо… Ирен совсем измучилась.

— Интересно… — Лаци покачал головой и вдруг неожиданно, заглянув в глаза Магды, спросил: — Можно мне зайти к вам вечером?

Большие серые глаза девушки на какой-то миг стали еще больше, но тут же в них заплясали веселые огоньки. Она засмеялась:

— Очень хорошо, заходите. По крайней мере, не нужно будет умирать с тоски. Правда, приходите, только чур не обманывать.

Лаци стал прощаться.

Дома его ждали к обеду. Стол был уже накрыт, и мать сразу же послала Пишти сбегать в сарай за отцом.

Янош Мартин был в прекрасном настроении, глаза его блестели от удовольствия.

Каждое воскресенье, натянув на себя старые брюки и выцветшую рубаху, отец что-нибудь мастерил возле дома: сколачивал собачью конуру, поправлял старенький заборчик, починял барабан у колодца или еще что-нибудь.

В обычные дни его словно подменяли. Вечерами, вернувшись с работы усталым и злым, он ругал Пишти за разбросанные повсюду учебники, ссорился с женой из-за денег, которых всегда не хватало, ворчал на Лаци, если тот забывал повесить пальто на вешалку. Дети со страхом ждали прихода отца, боялись его вспыльчивого нрава и тяжелой руки.

Зато по воскресеньям, до обеда, под мерное пение пилы, разбрасывающей по сторонам пахнущие смолой опилки, отец что-то напевал себе под нос; иногда можно было даже разобрать слова старой пастушеской песенки. В такие моменты Лаци очень любил отца.

После обеда отец достал кисет и, набив трубку, закурил. Включил радио, и из него понеслись звуки итальянской песни.

— Ловко выводит! — сказал отец о певице и весело, довольно подмигнул.

Сентябрь в тот год стоял теплый, и в комнате было тепло. Пока мать мыла посуду и прибирала после обеда, отец обычно ложился немного отдохнуть, и скоро в квартире слышался его громкий храп.

В этот день отец не торопился лечь. По радио закончили передавать музыку и стали сообщать последние известия:

«Передаем сообщения из ставки фюрера… Подразделения военно-воздушных сил вермахта… Тяжелые бои идут вокруг Варшавы…»

Пишти, читавший в это время книжку, завертелся на стуле и затопал ногами.

— Перестань сейчас же! — прикрикнул на него отец.

— Отец… отец… — с укоризной проворчала жена из кухни.

Лаци вступился за братишку:

— Лучше не слышать этого бахвальства немцев… Танками давят польских уланов… Сбрасывают бомбы на беззащитных варшавских женщин и детишек…

Отец озадаченно посмотрел на сына. С тех пор как Лаци стал приносить домой получку, почти такую же, как он, отец семейства, Янош Мартин обращался со своим старшим сыном, как со взрослым. Сейчас он постарался ответить ему как можно спокойнее:

— Подожди, достанется тебе еще за твои бунтовщицкие взгляды…

— Я сын рабочего и не могу думать по-другому…

Янош Мартин задумчиво смотрел на струйки дыма, шедшего из трубки.

— Ты еще не знаешь толком, что это такое, чем оно пахнет… Натаскивают тебя твои товарищи… А ты еще молод…

Лаци повернулся лицом к отцу. В последнее время тот уже не раз упрекал его за участие в общественной работе.

— Объясни мне, — начал Лаци, — почему, когда я раньше хорошо относился к немцам, а война меня даже воодушевляла, ты же сам говорил мне: «Ты еще не знаешь, что такое война… чем она пахнет… Молод еще! Не все бывает так, как вас учат в школе!» А теперь то же говоришь про коммунистов. Где же правда? Настоящая правда? Ты ее знаешь?

— Есть вещи, о которых нельзя говорить. — Отца начинал раздражать этот разговор. — Если бы ты разбирался в жизни! А то забили тебе голову всякой ерундой. И ты веришь тому, что тебе говорят… Да о чем еще в газетах пишут…

Спор этот назревал уже давно, и сейчас Лаци захотелось наконец разобраться: каких все-таки взглядов придерживается его отец. Где-то в глубине души у Лаци зародилось подозрение: а вдруг отец просто трусит? Мысль эта была невыносимой.

— Где-то все-таки есть правда, и ты, отец, это хорошо знаешь, — опершись плечом на оконную раму, говорил Лаци. Он знал, что теперь отец уже не скажет ему: «Закрой рот, а то получишь по шее!» — Да, я уважаю коммунистов. Но ведь ты, отец, сам был красным солдатом, еще в Италии. Раньше ты ругал тех, кто выступал за дружбу с немцами, и меня ругал, когда я восторгался немецкой авиацией. А теперь ругаешь меня за то, что я против немцев.

Янош Мартин больше не горячился. Он сидел спокойно, опустив руки на колени, зажав трубку в кулаке.

— Я очень хорошо знаю, где правда, но это еще не все. Я видел и вижу, до чего можно дойти с этой правдой. Кто попадется в руки властей, того сделают калекой на всю жизнь, если не убьют совсем. У нас на заводе забрали одного с вашими взглядами, а когда выпустили из тюрьмы, обратно к нам его уже не взяли. Ходит теперь на костылях и хихикает, вроде помешанного стал. А его семья?.. Каждую неделю мы собираем сколько-нибудь денег для его семьи, чтобы хоть на хлеб детишкам хватило. Занесли его в черный список и теперь никуда не берут на работу. Да… Он и топора-то теперь поднять не может, а какой здоровый был, полкоровы мог унести на плечах. Этого ты захотел?..

Лаци вдруг понял, что отец очень за него боится. А тот продолжал:

— Тюрьма, виселица — это не шуточки. А вдруг и тебя это ждет? Человек растит своих детей, чтобы радоваться на них. Бьется, бьется из последних сил, ничего не жалеет, а потом вырастает сын и гибнет ни за что в тюрьме…

«Нет, отец, конечно, не трус. Вот даже деньгами помогает пострадавшему товарищу, а дело ведь это рискованное. Он боится за меня, — думал в это время Лаци. — И старик прав».

Не успел Лаци ничего ответить отцу, как Пишти захлопнул книжку, повернулся к спорящим и с серьезностью взрослого сказал:

— Если все будут думать только об опасностях, тогда мир ни на каплю не изменится к лучшему. Никогда…

Он встал и спокойно вышел из комнаты.

Отец так и застыл с открытым от удивления ртом, а потом с силой стукнул кулаком по столу. Стоявший на нем стакан с водой опрокинулся, и вода тонкой струйкой полилась на пол.

— Ах ты, щенок! И ты лезешь учить отца!.. Черт бы вас всех забрал!..

Лаци понял, что сейчас ему лучше всего уйти из комнаты. Так он и сделал.

Младший братишка играл с собачонкой около колодца. Лаци подошел к нему:

— Дурак ты… Зачем вмешивался?

Пишти посмотрел на брата снизу вверх, щурясь от яркого солнечного света:

— А ты правда коммунист?

— Такие вопросы не задают и на них не отвечают, — ответил Лаци.

— Теперь, милорд, можете спокойно отправляться к своей миледи, — сказал Пишти. Слова эти относились к собачонке.

Янош Мартин лег на кровать, хотя спать не хотелось. Нигде человеку нет покоя, даже в собственном доме. На кого он злился? На сыновей? Нет. Он и сам точно не знал на кого. В нем все больше копилась злоба против беспощадных тисков жизни, из которых невозможно высвободиться.

Вечером Лаци шагал по шпалам железнодорожной ветки к Ачам, и все его мысли были сосредоточены на девушке. Мысленно он видел перед собой Магду, ее длинные каштановые волосы, отливавшие медью в лучах осеннего солнца. Видел ее рот, видел так ясно, что мог бы даже его нарисовать. Он был такой чистый и свежий. И глаза — большие, серо-голубые. Ее лицо вытеснило из памяти лицо другой женщины — Такачне, уже поблекшее, с морщинками на лбу, вокруг глаз и в уголках рта.

А Магда — это совсем другое. Он чувствует, что они с ней как разрезанное пополам яблоко…

Эх, надо же было поругаться с отцом! И как хорошо, что он сегодня, вот сейчас увидит Магду! Если бы у него была Магда, ничто в жизни ему было бы не страшно — никакие беды и разочарования.

Услышав стук Лаци, тетушка Ач зазвала его в кухню, усадила, стала о чем-то расспрашивать. А Лаци сидел и прислушивался, не раздастся ли какой-нибудь шум из комнаты Магды. Но там было тихо. Может, она спит и мать не хочет ее будить? Лаци стало как-то неуютно в обществе тетушки Ач. Да и о чем с ней разговаривать? А та в это время говорила Лаци о муже, который пошел к соседу, чтобы договориться о каком-то ремонте в доме, и вот-вот вернется.

Лаци не выдержал:

— А как чувствует себя Магдушка? Ей лучше?

— Магдушка? Как же, как же, она совсем здорова, уехала в Тёрёксентмиклош к тетке, та заболела. А она так любит Магду, как собственную дочку.

— Как так уехала? Ведь еще в полдень… она лежала в постели…

— Да, но получила телеграмму, собралась и уехала. Уж как я ее отговаривала и все-таки не отговорила.

— Она ничего не передавала?

— Нет…

— Странно… А мы с ней договорились тут встретиться…

— Не знаю, сынок…

— Ну ладно, тогда я пошел.

— А что передать дочке, как приедет?

— Скажите, что приходил, и все.

— Скажу. Если вы хотите поговорить с ней, то позвоните днем на фабрику.

— На заводе нет телефона, — упавшим голосом сказал Лаци. — Телефон-то есть, но только в конторе, а оттуда не поговоришь.

Старушка проводила его до калитки. Лаци по улице Эстергом направился в сторону Маргитвароша.

В каком глупом положении он оказался! Не могла же Магда забыть об этой встрече. В крайнем случае хоть написала бы записку — всего несколько слов. А он-то какой ее представлял себе. Вот так и бывает: думаешь о человеке только хорошее, мысленно наделяешь его самыми лучшими качествами, а потом оказывается, что все это ни к чему, иллюзии исчезают, а действительность оказывается такой неприглядной.

Чувствовал он себя скверно, казалось, что кто-то схватил его за горло и сдавливал изо всех сил. Думал, что нашел себе друга, и вот опять остался один. А эту историю с Такачне надо прекратить. Есть в этой их связи что-то воровское. Да к тому же что они могут дать друг другу?..

Но он теперь и шагу не сделает навстречу Магде. Ведь говорила же: «По крайней мере не нужно будет умирать от скуки», а сама взяла и уехала. Ведь это же просто пощечина. Как же так можно? Видать, пустая она девчонка. Ну и ладно. И нечего о ней больше думать.

Куда же теперь деваться? Пойти на танцы или в корчму выпить с ребятами? Там и девицы будут. Нет, не хочется. Да и ни к чему это — сорить деньгами. Шуханг приглашал его зайти поговорить, а потом вместе сходить в Дом культуры. Тоже нет желания. А все-таки отец не прав, когда говорит, что он, Лаци, еще слишком молод и товарищи злоупотребляют его неопытностью. Шуханг никогда не скрывал, что полиция беспощадна, часто рассказывал о товарищах, которые провалились, о пытках… Лаци не раз думал о том, сможет ли он выстоять, если его поймают. Сможет ли он молчать, когда его начнут бить резиновыми дубинками и кулаками?..

Сегодня воскресенье, часы летят один за другим, вот-вот зайдет солнце — и конец выходному дню. Отец прослушает последние известия, которые передают по радио в десять вечера, и ляжет спать, а мать будет, зевая, еще некоторое время копошиться на кухне. Пожалуй, надо сходить в кино.

…Показывали немецкий фильм о моряках. На экране мелькали здоровые парни, в них влюблялись хорошенькие девушки. Раньше, еще совсем недавно, Лаци самозабвенно смеялся, когда матросы плюхались в воду, военная музыка бодрила его, дух захватывало при виде стремительно вспарывающих безбрежную гладь моря крейсеров. Теперь это его совсем не волновало, и он с нетерпением ждал конца сеанса. Эх, лучше бы почитать какую-нибудь интересную книгу. Вот «Семью Тибо» так и не дочитал.

Когда он вышел из кинотеатра, на улице было уже темно, луна освещала дома и улицы. Лаци зашагал к дому. И опять он невольно вспомнил о Такачне.

Долгие годы они жили на одной улице. Могла ли думать жена Такача о том, что этот босоногий мальчишка Лаци станет когда-нибудь ее любовником? Ведь она была старше его на двенадцать лет.

Однажды вечером Лаци и Такачне встретились около железнодорожного полотна, на стрелке. Они ждали, пока пройдет паровоз. Узнав парня, Такачне поздравила его с окончанием учебы и получением звания помощника мастера… А потом они целовались…

У Такачне был муж, он служил на железнодорожной товарной станции, и двое детей. Нелегкие семейные заботы поглотили ее целиком, и вдруг эта встреча… Такачне совсем потеряла голову. Теперь она жила только от одной встречи с Лаци до другой.

А Лаци скоро начала тяготить эта связь. Он понимал, что они с Такачне совсем разные люди, и дело не только в возрасте. И еще его мучила совесть. Ведь Такачне замужняя женщина, и муж считает, что она верна ему.

Ослепленная огнем поздней любви, Такачне, однако, вовсе не считала невозможным выйти замуж за Лаци. Она верила в то, что и для Лаци это счастье дороже всего на свете. Она была готова принести ради своей любви любую жертву и этого же ждала от него.

Лаци был откровенным парнем и с искренним сочувствием жалел Такачне, но он уже постиг циничную мудрость мужчины, которой научился по романам Мопассана. Временами грязь этой связи угнетала его, особенно угнетало то, что Такачне мать двоих детей. Поэтому он снова и снова решал порвать с ней и настойчиво искал знакомства с подходящей девушкой своего возраста.

Лаци свернул на свою улицу и увидел, что у ворот дома его поджидала Такачне.

— Целую ручки, вам не холодно?

— Здравствуй, Лаци. Вот вышла подышать свежим воздухом.

«…Боже мой, с каких пор она стоит здесь? И ждет меня», — пробежало в голове Лаци. Он огляделся по сторонам. Улица была безлюдна, нигде ни души. Он взял в свои ладони ее лицо.

— Глупенькая…

Позже, оказавшись в ее комнате, он со страхом подумал о случившемся, подумал о том, что будет, если сейчас вернется ее муж, а это вполне может случиться…

Быстро одевшись, Лаци сухо попрощался и вышел.

Однако через несколько дней его снова потянуло в этот дом. Надежда на встречу с Магдой рассеялась. И Лаци снова шел к Такачне, чтобы погреться у любовного огня слегка стареющей женщины, которая по-своему тянулась к любви.

В телеграмме, которую Магде вручил в воскресенье в полдень почтальон, говорилось:

«Уважаемая госпожа! Вольноопределяющийся Роберт Радаи серьезно болен. Врачи настоятельно просят навестить его. Адрес: город Дьёр, Военный госпиталь, корпус 2, палата 3».

Телеграмму эту прочитала вся семья, все жалели бедного парня. Ни для кого не было тайной, что Роби любит Магду, не было тайной и то, что в последнее время между ними произошло какое-то отчуждение. Правда, сама Магда не любила говорить о своих отношениях с Роби. Но ее подруга проболталась тетушке Ач о том, какой замечательный парень ухаживает за ее дочкой. Кое-чем поделилась Магда со своей младшей сестренкой. А потом по поведению Магды стало ясно, что в ее отношениях с Роби произошли какие-то изменения.

— Оставь меня в покое! Роби, Роби… Ты что думаешь, он меня очень интересует? — заявила она как-то матери.

Шли дни, недели, постепенно о Роби в семье начали забывать. И вдруг такая телеграмма!

— Пожалуй, дочка, тебе надо поехать к нему, — сказала мать. — Уж если доктора просят, дело, значит, скверно… Кто знает, может, последний раз в жизни и увидишь его…

— Но ведь он же еще не умирает…

— Какое платье ты наденешь в дорогу?

— Не знаю. Наверное, синее с белым горошком. А вообще-то я еще не решила, поеду или нет. Не знаю, может, скорый поезд теперь туда не ходит?

— Это в Дьёр-то? Туда всегда ходят поезда. Чуть ли не каждый час, — вмешался в разговор отец Криштоф, читавший газеты.

— А где взять столько денег?

— Наскребем.

Магда старалась держаться спокойно, делала вид, что поездка ее не интересует, на самом же деле телеграмма разволновала ее: что могло случиться с Роби? Она побаивалась этой поездки: как бы не всколыхнулось то старое, что уже начало забываться. А кроме того, Магда не забыла еще того унижения, в какое ее повергла этим летом мать Роби, дав ей понять, что она напрасно надеется на счастье с ее сыном.

И тут Магда вспомнила, что к ней должен прийти Лаци Мартин.

— Что же делать? Вечером обещал зайти Лаци. Нужно что-то придумать, — обратилась она к сестренке Эржи.

— А, это Лайчика с птичьей головой?

— Не дурачься.

— Ну, конечно, у него птичья голова… — не отступала Эржи.

— Это почему же она у него птичья? — возмутилась Магда.

— А ты получше посмотри. Шея длинная, как у гусака, кадык выпирает.

— С ума сошла! Принеси-ка лучше иголку да нитки, рукава подшить. Папа говорил, что он умный и порядочный парень. А ты не заметила, какие у него красивые зубы?

— Все равно Роби в сто раз лучше.

— Принеси все-таки иголку и нитки!

Магда и сама знала, что Роби по сравнению с Лаци настоящий красавец. Хотя, конечно, и в Лаци что-то есть…

— Синего шелка нет, только черный. А ты его сама пригласила?

— Кого?

— Своего Лайчика с птичьей головой.

— Нет, это он напросился. Только не дразни его так. Он увидел, что я скучаю, вот и решился зайти еще раз.

— Ничего, поезжай, а я поговорю с мамой, и мы что-нибудь ему скажем…

— Только папе не говорите о его приходе, а то он меня не отпустит. Он просто очарован этим парнем, то и дело твердит: он такой порядочный, он такой умный!

Магда уехала в Дьёр, а Эржи, так и не переговорив с матерью, убежала на представление в цирк. Приход Лаци был для хозяйки дома полной неожиданностью, и первое, что ей пришло в голову сказать, что Магда уехала к крестной матери.

Сидя в поезде, Магда углубилась в воспоминания. Она уже не могла думать ни о чем другом, только о Роби. Каролинка как-то сообщила ей, что Роберт передумал поступать в институт и неожиданно для всех записался добровольцем в армию. Служит теперь в Дьёре, в саперной части. Ни отец Роберта, доктор Радаи, ни мать не могли понять этого шага сына.

— Может, его военная форма привлекла? — заметила Каролинка и, многозначительно посмотрев на Магду, добавила: — Или, может, это он с отчаяния?..

Возможно, думала Магда по дороге в Дьёр, именно из-за нее это и произошло. Ведь всего несколько недель назад он хотел жениться на ней… Отец не возражал. И Роби повел ее знакомить со своей матерью. Какое это было унижение! А как он сам растерялся! Магда не могла забыть, как мать успокаивала тогда сына, заявив, что жен у человека может быть несколько, а мать всегда одна.

Возможно, поэтому он и решил так неожиданно уйти в армию.

Но в чем она-то виновата? Она совсем не хотела, чтобы так вышло. Магда чувствовала, что как-то еще связана с этим человеком. И если его жизнь сейчас в опасности, видимо, и она отчасти в этом виновата. Может, все-таки врачи преувеличивают опасность? Парень он молодой, здоровый. Неужели его организм не справится с болезнью?

Приехав в Дьёр, Магда на станции купила у крестьянки красивых и крупных яблок, затем зашла в кондитерскую, выбрала несколько пирожных, и после этого направилась в госпиталь.

Хотя время было и неурочное, ее пропустили и назвали номер палаты. Она поднялась на третий этаж, прошла через три проходные палаты. Больные на койках провожали ее взглядами и хлесткими замечаниями.

Резкий запах хлора и йода, жадные взгляды мужчин смутили Магду, а от острых солдатских выражений кровь ударила в лицо.

Неподвижно глядя прямо перед собой, Магда быстрыми шагами пересекала огромную палату.

На спинке одной кровати на температурном листе она увидела знакомую фамилию: «Вольноопределяющийся Роберт Радаи». Кровать была аккуратно заправлена. Лежащий на соседней кровати рыжеволосый парень с веснушчатым лицом с удивлением уставился на девушку.

— Мне нужен вольноопределяющийся Роберт Радаи. Вы не знаете, где он? — спросила Магда.

— Ему уже лучше, — с трудом подбирая слова, начал объяснять парень. — Он уже вчера встал. Завтра, наверное, выпишут… Дело в том, что он ждал вас только к вечеру. Рассчитывал, что в полдень вы получите телеграмму и приехать сможете не раньше шести часов вечера. Сказал, что к тому времени он вернется.

Магда ничего не могла понять.

— В телеграмме сообщалось, что он тяжело болен… и врачи просят…

— Да вы садитесь. Он наверняка скоро вернется. — Парень хитро улыбнулся. — Он много рассказывал о вас, очень хотел увидеться с вами.

— Разве он не болен?

— Болен! Чувствовал он себя довольно скверно, вывихнул ногу. А сейчас даже не хромает.

Магда не верила своим ушам. Неужели Роби принудил ее приехать сюда обманом? Стоило из-за его вывиха мчаться сюда из Пешта! Возмутительно.

— Эти яблоки и пирожные я оставлю здесь, передайте ему, пусть ест на здоровье.

— Неужели вы так и не присядете? Подождите немного, он наверняка скоро придет…

— Я не могу дольше ждать, опоздаю на поезд.

Магда направилась прямо на вокзал.

Все ясно. Просто Роби стало здесь скучно, вот он вместе со своими товарищами и придумал послать ей телеграмму. А она, глупая, помчалась по первому зову. Да, это для нее хороший урок. И ведь как он уверен в ней! Конечно же, он не сомневался в том, что она сразу же приедет. Ну уж теперь-то конец!..

Она прошла один переулок, другой, и вдруг ей навстречу — Роберт Радаи. Идет и улыбается. Приблизившись к Магде, он лихо щелкнул каблуками, отдал честь и, сняв с руки белую перчатку, поднес руку Магды к губам. Пошел по тротуару рядом с ней.

— Магда, вы идете из госпиталя? Вы презираете меня? Вы правы. Я совсем обезумел. Но я так хотел вас видеть… Я ничего не могу поделать, я вас люблю.

Они шли мимо старых городских домиков, освещенные лучами заходящего солнца, и Магда невольно любовалась Роби. Военная форма действительно очень ему шла. А он все говорил и говорил.

— Ведь вы же знали, что между нами все кончено, и все-таки вызвали меня сюда, — возражала ему Магда. Теперь она уже раскаивалась в том, что приехала сюда. — Когда отправляется первый поезд в Пешт? — холодно поинтересовалась она.

— В начале восьмого. У нас еще есть время, даже если вы обязательно хотите сегодня уехать. Может быть, зайдем куда-нибудь, выпьем по чашечке кофе? На соседней улице есть уютная кондитерская. Там и поговорим, хорошо?

— Вы же знаете, что я не люблю кофе.

— Тогда выпьете чего-нибудь другого. Давайте заключим перемирие на то короткое время, пока вы здесь?

Они зашли в кондитерскую. Роби заказал Магде какао со сливками, а себе рюмочку коньяку.

— Ну, слушаю вас, — ледяным голосом проговорила девушка, когда они уселись за столик.

— Мы с вами давно не виделись… Вот видите, за это время я стал солдатом… — сказал Роби, закуривая сигарету.

— Расскажите, как это случилось?

— Я уже был принят в политехнический. Потом, если помните, повел вас к своей матери, чтобы представить ей. До этого мы были на Балатоне, где я разговаривал с отцом. Тогда все было так ясно и понятно. Я окончу институт, вы тоже будете учиться, получите аттестат зрелости, и мы сразу же поженимся. Потом я повез вас к матери, и она все расстроила.

— Не говорите так о своей матери…

— Это уж мое дело. Сейчас я знаю, что именно она сделала…

Роби замолчал и только потягивал сигарету. Девушке стало жаль его.

— Не будем об этом говорить. Что ни делается, все к лучшему, не стоит ворошить прошлое.

Роби погасил сигарету, подозвал официантку и заказал еще рюмку коньяку.

— После вашего ухода мы поссорились с матерью. Как может она не понимать меня, своего сына, не понимать моих чувств? Как она может встать на пути моей любви?.. Потом пришел отец, и я, разумеется, сразу же рассказал ему обо всем. А что было потом…

Роби выпил коньяк.

— Вот так и бывает, живет человек в семье и не знает, с кем он живет. Отец, мать, каждый день ты с ними, у них свои заботы, у тебя свои. Они любят тебя, ты их, так проходят годы, и вдруг наступает момент, когда выясняется истина. Оказывается, что каждый просто играл свою роль: они — хороших родителей, ты — хорошего сына. Но вот маски спадают, и выясняется, что между этими близкими людьми — пропасть. Не могу забыть, как мать разошлась и начала кричать на отца, что из-за него семья живет в бедности, она никогда не думала, что ей придется жить где-то на окраине Пешта и нюхать рабочий пот, теперь же он хочет, чтобы и сын пошел по этому пути, если разрешает ему жениться на дочке простого каменщика. Отец был бледен, он не кричал, говорил спокойно, но каждое его слово было как удар плеткой. Он говорил, что для матери главное в жизни — это деньги. Это она не дала ему написать книгу, за которую он не раз принимался и которая была для него делом всей его жизни — о деревне, о жизни крестьянства, о его будущем. А мать помешала ему сделать это. Ужасно! Я не выдержал и убежал из дому. Я понял, что вся прошлая жизнь, которой мы жили, была сплошным обманом, и что дома оставаться больше не могу. Зашел в какую-то корчму, напился допьяна первый раз в жизни. На рассвете я вернулся домой, в доме все спали, и я, не раздеваясь, повалился на кровать. Проснулся около полудня, сунул в портфель кое-что из своих вещей и уехал в Дьёр. Здесь у меня есть родственник, через своего знакомого подполковника он устроил меня в армию. Все так быстро произошло. Не успел я опомниться, как фельдфебель уже повел меня на вещевой склад, там мне выдали брюки, китель, сапоги… Вот как все это случилось.

Оба помолчали.

— Ну и как, нравится вам ваша новая жизнь? — тихо спросила Магда.

— Это совсем другая жизнь. Жить как прежде я не мог, нужно было искать что-то новое, и вот я нашел.

— Это же бегство.

— Может быть.

Снова помолчали, каждый думал о своем. Роби был обижен. Ведь она ничего не поняла. Из-за нее он бросил все, уехал из семьи, оставил институт, наплевал на свое будущее. И чтобы доказать матери, что ему не нужна никакая другая «хорошая партия». Другого выхода тогда не было — только один: бежать.

Магда же думала о том, что где-то сейчас идет война, а Роби добровольно надел на себя военную форму. Скоро его произведут в офицеры: вольноопределяющиеся быстро продвигаются по службе. А ее отец ненавидит военных. Да и молодежь тоже их ненавидит. Когда солдаты демобилизуются и приезжают домой, то обычно рассказывают всякие ужасные вещи о жестокости и произволе офицеров. Все офицеры ненавидят коммунистов, все как есть. Знает ли Роби, на что он пошел? Наверное, не знает. Да и она не сможет рассказать ему об этом. Они и раньше с ним ни о чем таком не говорили.

Она посмотрела на него и вспомнила, как он раньше целовал ее…

— А будущее? Вы думали, что с вами будет потом? Возможно, что и Венгрия вступит в эту войну.

— Именно поэтому и не следует думать о будущем.

Где-то недалеко пробил колокол, пробил шесть раз, потом еще раз, потише. Половина, четверть? Колокольный звон испугал Магду. В Будапеште нигде поблизости от их дома не было церкви, и ей не приходилось слышать так близко колокольный звон. Чужой город, чужие люди в этих старых домах за занавешенными окнами. И чужой Роби. Хорошо бы сейчас оказаться в родном городе, у себя дома.

— Мне пора идти.

Роби расплатился с официанткой и был обижен, когда Магда попыталась заплатить за какао сама.

Как он ждал этой встречи, как желал ее! Думал, что они проведут вместе весь день и весь вечер, поговорят о будущем. И ничего не получилось.

Они шли к станции через безмолвный парк. Ветер шумел в деревьях и бросал им в лицо золото осенней листвы. От земли шел терпкий запах гниющих листьев. Магда шла тихая, задумчивая. Роби обнял ее, прижал к себе, начал исступленно целовать, повлек на ближайшую скамью. Девушка начала вырываться, а он не отпускал ее. Она высвободила одну руку и со злостью ударила его по щеке. Он отпустил ее.

Как она смела?.. Что ему теперь делать? Резко повернуться и молча уйти. Вместо этого он достал сигарету, закурил. Первая девушка, которая вот так оскорбила его. И вдруг он почувствовал, что его гнев уходит. А она, гордая и сильная, его Магда, и достойна уважения. Недаром, видно, и отцу она поправилась.

Когда они пришли на вокзал, до прибытия поезда оставалось несколько минут. Роби смотрел на Магду и чувствовал, что сейчас он потеряет ее навсегда.

— Простите меня, — тихо и устало проговорил он. — Я просто потерял контроль над собой… Времени у нас совсем мало. Но мне бы хотелось, чтобы вы мне сейчас поверили. Я прошу вашей руки. Я сделаю все, что хотите. Демобилизуюсь, получу на это разрешение, поступлю работать. Если захотите, останусь военным. Но только ответьте мне здесь, сейчас.

Магда медленно покачала головой, словно говоря «нет».

— Подумайте, Магда. Ведь вы же видите, что мы никак не можем освободиться друг от друга. Не лучше ли прекратить эти мученья. Я… уверен в том, что мы оба будем счастливы. Вы замечательная девушка… Да и я не последний мерзавец.

Стуча колесами, приближался поезд. Мимо промчался паровоз, обдав их копотью и дымом.

— Я чувствую, что сейчас, — продолжал Роби, — или никогда. Скажите «да», а детали обсудим потом. Никогда еще я не чувствовал ни к кому такого… Если мы сейчас расстанемся навсегда, может случиться, что испортим себе всю жизнь. Магдушка, милая…

А она стояла и думала о том, что это невозможно…

Раздались свистки кондукторов. Магда поднялась на ступеньки вагона. Поезд тронулся. Роби шел рядом, не спуская глаз с девушки, шел по платформе. Постепенно он стал отставать, и вскоре его поглотила темнота.

Магда уселась в пустой угол вагона и безутешно зарыдала, потом тяжелый перестук колес начал успокаивать, укачивать ее.