Германцы, главная угроза Риму в последние века существования империи, еще не имели письменности и развитой государственности, но использовали выгоды от близости к цивилизованной аграрной империи. Первый надежный источник, повествующий о жизни германских племен, – записки Юлия Цезаря (из которых, впрочем, не ясно, вполне перешли эти племена к тому времени к оседлой жизни или нет)263. Во всяком случае, полтора века спустя они, по свидетельству Тацита, явно ведут оседлое сельское хозяйство264.
Римские рубежи и стоящие на них легионы самим своим существованием побуждают кочевые народы к переходу к оседлому земледелию. Оседлая жизнь и сельское хозяйство в качестве основного рода занятий привлекательны и явно способствуют росту населения. При этом германцы еще сохраняют унаследованные от предков-кочевников нормы поведения, прежде всего воинственность265. К тому же набеги на римские окраины сильно дополняют доходы германских племен от сельского хозяйства. Отсюда своеобразие властных структур у германцев. Помимо советов старейшин и народных собраний – органов, регулирующих мирную жизнь, – в систему власти входят военные предводители, которые собирают дружины для набегов на римские земли и ведут эти дружины за добычей266.
К III–IV векам н. э. германцы уже давно включились в интенсивный культурный обмен с римлянами. Со времен Диоклетиана они составляют значительную часть римского войска. Римское вооружение, организация военных действий им хорошо знакомы. Так что завоевание германцами скорее не разрыв с прошлым, а лишь продолжение и развитие характерных для поздней Римской империи тенденций.
С III века н. э. большая часть знати западных земель предпочитает жить в хорошо укрепленных замках; только такая децентрализованная и рассредоточенная система защиты может компенсировать слабость имперской власти и ее неспособность защитить элиту и собственных чиновников. Постепенно происходит деурбанизация, сокращается торговля. Построенные римлянами дороги приходят в упадок и становятся опасными. В одних местах завоеватели жестко притесняют покоренное население, в других относятся к нему несколько мягче267, но везде важнейшим результатом завоевания становится крах римской централизованной системы налогообложения. В некоторых регионах империи (в частности, в Италии) германцы пытаются ее сохранить, поэтому активно привлекают римлян к участию в управлении. Недаром король остготов Теодорих приближал к себе римскую знать, без участия которой собрать средства для финансирования остготской армии было невозможно. Однако все попытки сохранить римскую налоговую систему оканчиваются неудачей. После лангобардского завоевания она окончательно распадается. Но конца света, ожидаемого многими, не происходит.
Государство больше не изнемогает, обеспечивая все более безнадежную борьбу по защите огромной империи. Упрощается военная структура, становится возможным переход от постоянной армии к ополчению, что сразу позволяет уменьшить государственные расходы и налоговое бремя. Все это происходит само собою, а не как результат чьей-то целенаправленной деятельности; просто цивилизационный уровень общества германцев не оставляет им возможности сохранять сложную, основанную на регулярных переписях систему налогообложения268.
Результатом развала римской системы налогообложения стали долгосрочная финансовая и военная слабость европейских государств, которые сформировались на развалинах Рима.
Следствие слабости государственных финансов – тенденция к феодализации. Сюзерены раздают земли своим соратникам, потому что не могут их контролировать. Королевский домен как территория, которой монарх управляет непосредственно, сохраняется, но за пределами своего домена он уже не может облагать подданных земельным налогом. Закрепляется обычай, согласно которому «король живет за свой счет»; если ему понадобятся дополнительные средства, приходится договариваться с подданными о том, где их брать. При Каролингах базу государственных финансов составляли доходы от королевских поместий, таможенных пошлин, продажи соли, чеканки монеты, конфискации имений и военная добыча.
Еще одна причина ослабления западноевропейских государств во второй половине 1‑го тысячелетия н. э. – сам характер доминирующей угрозы, от которой необходимо было защищаться основной массе населения. Расположенная далеко от евразийских степей Западная Европа не подвергалась крупномасштабным завоеваниям кочевников. Леса Германии и Альпы защитили галльские земли.
Паннонская равнина слишком мала, чтобы принять для долгой кочевой жизни крупные скотоводческие племена. Поселившиеся на ней авары, затем венгры быстро переходят к оседлости269. Тем не менее именно необходимость выплатить дань венграм заставила королевство лангобардов единственный раз в истории взимать прямой подушевой налог в Италии270.
Доминирующая угроза для Европы VIII–XI веков – набеги населявших берега Скандинавского полуострова и территории современной Дании норманнов. По стилю жизни и уровню развития они похожи на греков гомеровского периода. У тех и других роль оседлого сельского хозяйства в экономике по стандартам аграрных сообществ ограниченна. И те и другие – типичные «народы моря»271. Набеги викингов, как правило, децентрализованы. Их цель – не завоевать и покорить аграрное население, а захватить добычу. Это вызывает в Западной Европе адекватный ответ: децентрализация защиты от норманнов, формирование феодальной структуры с рыцарским замком – убежищем для живущих поблизости крестьян272.
Тяжеловооруженная рыцарская конница, получившая с VIII века н. э. широкое распространение в Европе, становится основой в организации военного дела. Для приобретения доспехов, оружия, крупных и выносливых лошадей, для содержания рыцарей и их оруженосцев требуются большие средства, что также подталкивает к формированию децентрализованной феодальной структуры, где воин-рыцарь и крестьяне связаны квазиконтрактными отношениями: происходит обмен продуктов земледелия на услуги защитников. В этих условиях особую ценность приобретает не земля вообще, а земля, близкая к замку. Что проку от земли, которую нельзя защитить.
В IX веке больше половины земель во Франции, 4/5 в Италии и Англии не обрабатывались, пустовали.
К этапу германского завоевания крестьяне Западной Римской империи утратили навыки самообороны и стали для новых господ-завоевателей естественным объектом эксплуатации. В период после расселения варварских племен на завоеванной ими территории свободный крестьянин, возделывающий участок земли или сторожащий стадо, как правило, не расставался с оружием. Оно по-прежнему было главнейшим признаком свободного происхождения и полноправия273. Но и сами германцы, осев на землю, быстро проходят характерную для оседлых крестьян эволюцию. Они разделяются на зависимое крестьянское большинство, не специализирующееся в военном деле, и господствующую элиту. Норманнские набеги, увеличивающие потребность в защите, лишь ускоряют эту тенденцию.
Расселившиеся на территории завоеванных римских провинций германцы первоначально получают статус свободных от налогов крестьян-воинов, в обязанность которых входит лишь военная служба274. В письме, которое король остготов Теодорих направил крестьянам Сицилии, он говорит о том, что смена меча на плуг бесчестит человека275.
В некоторых европейских регионах – как правило, это прибрежные или горные территории: Норвегия, Тироль, Швейцария – свободное крестьянство сохраняется надолго. Но для аграрного мира это исключение. Двух веков было достаточно, чтобы в полной мере проявилась характерная для аграрных обществ неустойчивость сочетания двух функций – крестьянина и воина.
В Западной Европе крестьяне повсеместно переходят под покровительство феодалов, меняя свободу и землю на относительную безопасность. Те же англосаксы – осевшие на землю в VIII веке свободные крестьяне – под угрозой датских набегов в начале XI века в подавляющем большинстве превращаются в крестьян – зависимых, включенных в систему отношений «лорд–слуга»276. К началу 2‑го тысячелетия н. э. такая трансформация земледельческого статуса находит отражение в идеологической формуле эпохи: «Нет земли без господина».
Наступает период стабилизации. В XI–XIII веках после прекращения набегов венгров и викингов в Западной Европе растет численность населения, увеличивается душевой ВВП – примерно на 0,1% в год. Внедряются важные технологические инновации – тяжелый плуг, троеполье, ветряная и водяная мельницы. К XII–XIII векам Западная Европа достигает уровня душевого ВВП Античности в период расцвета, но по организации жизни западноевропейское сельское население ближе к традиционным аграрным обществам. Серьезное влияние на развитие Европы того времени оказывают очевидные лидеры аграрного мира – Арабский халифат и Китай. По отношению к ним европейские государства – это страны догоняющего развития, реципиенты инноваций.
К началу 2‑го тысячелетия н. э. Западная Европа отставала по душевому ВВП от Китая примерно в два раза, по уровню урбанизации более чем втрое, по распространению грамотности в пять–семь раз. Это отставание отражалось на структуре внешней торговли. В это время Европа экспортирует рабов, серебро, меха, древесину, экспорт Востока – готовые изделия277. В целом же европейское развитие еще вполне вписывается в картину циклических изменений в устойчивом аграрном обществе, где дезорганизация и упадок сменяются периодами относительного покоя и роста благосостояния.
Европа все еще традиционный аграрный регион с уровнями грамотности, урбанизации, развития торговли, характерными на протяжении тысячелетий для всего Евразийского континента. Но в ее развитии наблюдаются специфические черты, связанные с античным наследием, с многовековой эпохой, когда в Средиземноморье существовали институты, радикально отличающиеся от аграрных. Первый из них – это церковь, самостоятельный, стоящий рядом с государством инструмент влияния на общество.
Германцы не сумели сохранить необходимые для мобилизации налогов развитые римские институты. Только католическая церковь объединяла возникшие на обломках Римской империи варварские государства. Она сохранила традиции развитой римской цивилизации, письменность, иерархическую структуру и систему получения доходов (десятина) – потому и уцелела. Многовековая борьба между светскими западноевропейскими монархами и церковью за права и привилегии, в том числе за право назначать епископов, за права собственности на монастырские и орденские земли и богатства, – важнейшая часть европейской истории. У каждой из сторон были победы и поражения. Но если отбросить детали, церкви (в распоряжении которой была высокоорганизованная и образованная бюрократия, обладавшая постоянными и значительными доходами) удалось отстоять свои позиции. И это серьезно сказалось на организации западноевропейского аграрного общества.
Количество прибавочного продукта в аграрных обществах всегда очень ограниченно. Выжать из крестьянского населения дополнительные ресурсы трудно. Когда часть прибавочного продукта присваивает обеспечивающий крестьянину защиту рыцарь-феодал, а другую часть – церковь, государству остается совсем мало. Отделенность церкви от государства, наличие у нее собственных доходов (десятины) – одна из главных причин долгосрочной слабости европейских государств278. Десятину в Европе начинают собирать с V века. Первоначально выплаты были добровольными, но Маконский собор 585 года сделал их обязательными.
В отличие от государства с его аппаратом насилия у церкви, в общем, нет жестких механизмов для изъятия ресурсов у крестьян. Ее права подкреплены традициями, возможностью применять к прихожанам санкции при отправлении религиозных обрядов. Еще один, помимо десятины, важный источник доходов церкви – принесенное ей в дар или завещанное верующими имущество279. Отсюда заинтересованность католической церкви в сохранении и упрочении римских традиций полноценной, четко определенной частной собственности, которая не обременена налоговыми обязательствами перед государством. Церковь становится важнейшим институтом, позволившим утвердить в Западной Европе античные правовые нормы280.
Германцы, покорившие римские провинции, не сразу оказались под влиянием римского права. В Италии, например, после лангобардского завоевания оно распространялось только на римское население. Сами лангобарды продолжали жить по своим обычаям и традициям. В целом чем ближе к Риму находилась провинция, тем сильнее сказывалось влияние римских правовых норм. В Италии земельные владения новых феодальных сеньоров быстро становятся их частной собственностью, никак не связанной с феодальными обязанностями281. Во Франции этот же процесс растягивается надолго. Существенную роль в сохранении традиций римского права в итальянских городах-государствах сыграли носители античных правовых норм – нотариусы282.
Еще один элемент античного наследия, который оказал важнейшее влияние на социально-экономическую эволюцию Западной Европы, – свободные города. Крах имперских институтов, хаос и насилие в Италии объективно подталкивают население к воспроизводству полисных традиций в самоорганизации и самообороне.
Именно это обстоятельство привело к образованию Венеции – первого из известных крупных городов-государств постантичного времени283. Беспорядки, связанные с нашествием лангобардов, побуждают рыбаков, ремесленников, добытчиков соли, торговцев создать сообщество, близкое к классической полисной демократии. Этому способствует их расселение на островах в Адриатическом море.
Венецианская элита всегда рассматривала себя в качестве естественной наследницы Рима (а позднее – и Константинополя). Провозглашая принадлежащие городам права и свободы, венецианцы прямо апеллировали к римскому праву, и прежде всего к праву каждого сообщества на самоуправление284. По схожей модели начинают формироваться общественные институты в Амальфи, Неаполе, Генуе, Флоренции и множестве других итальянских городов. Предпосылками для такой институциональной эволюции послужили и античное наследие, и высокий уровень урбанизации Италии периода поздней Республики и Империи.
Большая часть существовавших в начале 2‑го тысячелетия итальянских городов отсчитывали свою историю от основания Рима285. Так что сами исторические традиции определяли необычно высокий для аграрного мира уровень урбанизации. В Италии лангобардская знать, как впоследствии и франкская, чаще селится в городе, чем в укрепленных замках286. В итальянских городах-государствах оживают почти забытые в период позднего Рима традиции полисной самоорганизации и совместной обороны от внешней угрозы, обычаи и нравы свободных горожан287.
В Западной Европе было широко распространено традиционное правило: каждый, проживший в городе год и один день, становится свободным гражданином. Недаром говорили в то время – «городской воздух делает человека свободным»288. Возможность бегства в город была одним из факторов, подрывающих европейское крепостничество. «Гражданская свобода, – отмечает историк, – распространяется радиусами из больших промышленных и торговых центров; в частности, Средняя и Северная Италия, где раньше всего и все сильней забила ключом промышленная торговая жизнь, сделались в то же время первым очагом крестьянской эмансипации»289.
В традициях Западной Европы связывать городской стиль жизни с особыми правами и свободами, которые предоставляются горожанам.
Резкое сокращение населения Европы, связанное с чередой эпидемий XIV века, радикально изменило соотношение между двумя важнейшими ресурсами аграрного общества – землей и рабочей силой. Труд стал дефицитным ресурсом. На этот вызов было два альтернативных ответа: первый – конкуренция привилегированного сословия за крестьянские рабочие руки, переход к более привлекательным условиям аренды, отказ от личной зависимости. По этому пути при всех колебаниях, попытках знати повернуть развитие событий вспять движется Европа к западу от Эльбы.
К востоку от Эльбы развитие событий носит иной характер. Здесь консолидированное привилегированное сословие отвечает на сокращение численности зависимого крестьянского населения насильственным прикреплением его к земле, все более жестким закрепощением, переводом крепостных крестьян в статус, мало отличающийся от положения рабов Античности.
Да и католическая церковь здесь представлена воинственными орденами, способными осуществлять массированное насилие.
Эти расходящиеся траектории впоследствии окажут фундаментальное влияние на социально-экономическое развитие стран, оказавшихся по разные стороны разделительной линии. Причины столь разного развития событий к западу и востоку от Эльбы невозможно объяснить одними этническими различиями290.
Дискуссия о причинах различия положения крестьян к западу и востоку от Эльбы, начиная с XIV–XV веков, будет продолжаться бесконечно. Но многие исследователи, занимавшиеся этим вопросом, обращали внимание на наличие развитых, пользующихся широкой автономией или независимостью самоуправляющихся городов, куда можно было бежать от неугодного сеньора, как на важнейшую причину демонтажа крепостнических институтов в Западной Европе и на их отсутствие – как на фактор усиления крепостнического режима в Восточной Европе291.
Города-государства начала 2‑го тысячелетия н. э. восприняли переданный в наследство новой западноевропейской цивилизации социально-экономический генотип Античности. Здесь все иначе, чем в еще доминирующем аграрном мире Западной Европы. Сам городской стиль жизни открывает немыслимые в деревне возможности для самоорганизации и взаимодействия горожан292. Городские стены, своего рода символ той эпохи, позволяют организовать коллективную защиту от разбойников, местного сеньора или агрессивного государя293.
Ф. Бродель пишет: «Но всякий раз… существовали два „бегуна“: государство и город. Государство обычно выигрывало, и тогда город оставался подчиненным его тяжелой руке»294. Но вот что удивительно: в первые столетия европейской урбанизации полнейшую победу одержали именно города, во всяком случае, так было в Италии, Фландрии, Германии. И то, что они приобрели долгий опыт совершенно самостоятельной, независимой от государства жизни, стало поистине историческим фактором295.
При этом доля сельскохозяйственного труда в занятости городского населения по стандартам аграрной цивилизации была необычно низка296. Причина этого очевидна. Со времен Античности отношение европейцев к труду, прежде всего к наемному ручному труду, кардинально изменилось. В античном обществе трудовая деятельность прочно ассоциировалась с рабством297. Христианство – религия низкостатусных групп населения – создавало основу для разрыва с античной традицией пренебрежения к физическому труду.
Как сказано во Втором послании Павла к Фессалоникийцам: «…если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2 Фес. 3:10).
Есть еще одна особенность западноевропейского города. Греческая фаланга, римский легион – оптимальные для своего времени боевые структуры, по крайней мере для удаленного от евразийской степи Средиземноморья. У полиса всегда был соблазн использовать свою военную организацию против соседей. В условиях западноевропейского Средневековья наилучшая боевая структура – тяжеловооруженная рыцарская конница. Но городам-государствам выставить ее сложно. Сами отношения между благородными всадниками и простолюдинами-пехотинцами ставят перед городским самоуправлением бесчисленные проблемы. Нередко выступления простолюдинов приводят к бегству рыцарей из городов. Тогда появляется потребность в дополнительных расходах на содержание наемников-кондотьеров. Этим и объясняется, говоря современным языком, оборонительный характер военных доктрин, которых придерживаются в большинстве случаев города-государства постантичного периода.
Зато к мирным занятиям, в том числе к ремеслу и торговле, здесь относятся с особым уважением. Потому-то они бурно развиваются, ведь основная часть городского населения – это ремесленники и торговцы.
В условиях аграрного общества экономика городов неизбежно ориентирована на рынок. Если западноевропейская деревня начала 2‑го тысячелетия – это мир натурального хозяйства, где большая часть выращенных продуктов потребляется в семье, то городской мир уже шагнул в рыночное производство. Распространение городов-государств с их торговой специализацией и всеми реалиями Средиземноморья способствовало необычно широкому, по стандартам традиционных аграрных обществ, развитию в Европе торговли массовыми товарами: зерном, рыбой, шерстью, металлами, древесиной.
Это радикально меняет баланс стимулов к созданию и применению технологических инноваций. В традиционной деревне нововведений, которые позволяют повысить эффективность производства, нет, потому что они – неизбежный повод к повышению податей. Нововведения, если и появляются, распространяются крайне медленно. В европейском городе начала 2‑го тысячелетия новые технологии, повышение качества продукции, снижение издержек, более эффективные формы торговли, применение новых торговых и финансовых инструментов быстро дают дополнительную прибыль. Более того, отказ от инноваций неизбежно приводит к потере позиций на рынке и возможности продолжать свое дело, а порой и к разорению. Торговый город в застойном аграрном мире становится очагом распространения всего нового298.
Города-государства с характерной для них высокой ролью торговцев в управлении были важнейшим центром создания современного коммерческого права, правосудия, адекватного условиям развитой торговли. Лишь с середины XVIII века королевские суды Англии достигают уровня компетентности, позволяющего адекватно разбираться и выносить обоснованные приговоры по сложным вопросам коммерческой и финансовой деятельности299.
Прогрессу торговых городов способствует новая структура налогов. Именно здесь зарождаются налоговые системы, с определенными изменениями пришедшие в мир современного экономического роста. Их формируют не специализирующиеся на насилии элиты аграрных обществ, а сами горожане, которые объединены в более или менее демократичные сообщества налогоплательщиков. Как правило, торговые города-государства получают подавляющую часть доходов от косвенных налогов, часто – от таможенных сборов. Прямые налоги распространены мало и, по античной традиции, обычно вводятся лишь в чрезвычайных обстоятельствах300. При этом в городах-государствах применительно к прямым налогам была широко распространена практика оценки налоговых обязательств самим налогоплательщиком.
Иногда налоговое бремя становилось тяжелым для горожан; известны случаи массового уклонения от уплаты налогов. Однако в городах, как правило, не было ни сборщиков прямых налогов, ни круговой поруки – того, что в аграрных обществах всегда ограничивало стимулы к эффективным инновациям.
Что еще выделяло европейские города-государства начала 2‑го тысячелетия, так это необычно высокий по стандартам аграрных обществ уровень образования. Например, во Флоренции примерно половина взрослого мужского населения в XIV веке была грамотной. В итальянских городах учителей и учащихся нередко освобождали от военной службы, а в Модене каждый, кто учился в этом городе, получал его гражданство. К XIII веку многие города создали муниципальные школы с преподаванием на латыни, причем зарплату учителям платил муниципалитет301.
Социальный опыт городов-государств Италии, их формирования и жизни получает широкое распространение в Европе, причем не только в Западной.
Город-государство начала 2‑го тысячелетия близок к европейским стандартам начала XIX века302. В нем доминирует городское население, причем большая часть занята в сфере услуг, производство ориентировано на рынок, четко определены права собственности. Главная роль в управлении городами-государствами, как правило, принадлежала торговому сословию. Поэтому все установления и правовые нормы ориентированы на поддержку торговли, защиту собственности и выполнение контрактов303. Широко распространен наемный труд; налоговые обязательства четко определены – это в первую очередь косвенные налоги, действует демократия налогоплательщиков. Все это очень напоминает раннекапиталистическое общество, существовавшее в конце XVIII – начале XIX века в наиболее развитых странах Западной Европы – Англии и Голландии.
Неудивительно, что Маркс колебался, решая, к какому социальному строю относить западноевропейские города-государства. У него можно встретить пассажи, где они причисляются к капиталистическим обществам304, что явно противоречит самой логике его основополагающей концепции о жесткой связи производительных сил и производственных отношений. Впоследствии Маркс отказывается от такого определения городов-государств305. Дискуссия об их социально-экономической природе продолжается на протяжении последних полутора веков.
Но если допустить возможность сосуществования принципиально разных институциональных структур на сходных уровнях технологического развития, которую подтверждают все реалии XX века, то в западноевропейских городах-государствах очевидны ростки нового способа общественной организации, получившего широкое распространение на рубеже XVIII и XIX веков306.
Опыт городов-государств, в то время очевидных лидеров западноевропейского экономического развития, центров масштабной международной торговли, оказывает влияние на политику и институциональную эволюцию аграрных государств.
Однако сами города-государства живут, окруженные миром традиционной аграрной Европы.
На их развитие влияют европейское общество и его идейная эволюция. В начале 2‑го тысячелетия доминируют представления об идеальном обществе как обществе стратифицированном, где знать и простонародье отделены друг от друга, а социальное неравноправие передается по наследству. В этом радикальное отличие от периода классической Античности. С одной стороны, средневековая традиция предполагает четкую дистанцию между знатью (рыцарями) и простолюдинами, с другой – сама организация города-государства, аналога античного полиса, требует солидарности граждан, того, чтобы они осознавали себя членами сообщества, у которого общие интересы и которое решает вопросы собственной организации «всем миром». Такое противоречие порождает в городах-государствах череду внутренних смут и беспорядков, конфликт элиты и простонародья, который нередко представляют как противостояние рыцарей-всадников и пеших воинов.
Как и в истории античного полиса, ключевую роль в кризисе средневековых городов-государств играют не внутренние конфликты, а ограниченность военных ресурсов, которые способно мобилизовать сообщество горожан. В самом деле, численность населения даже самого крупного западноевропейского города-государства – Венеции, этой маленькой империи, – не превышает полутора миллионов человек. В других городах жителей намного меньше.
Пока города-государства соседствовали со слабыми западноевропейскими государствами раннего Средневековья, независимость можно было сохранить. Но с усилением соседей, с ростом численности их армий это становится невозможным.
Долгое сосуществование многочисленных независимых, но объединяемых католической религией государств подталкивает к институциональной конкуренции, заимствованию друг у друга институтов, которые способствуют сохранению обороноспособности или, что то же самое, способности мобилизовать необходимые для армии финансовые ресурсы307.
Несмотря на пестроту политической карты, Европа остается единым культурным полем, на котором на протяжении одного-двух поколений широкое распространение получают социально-экономические инновации, дающие военный эффект.
Подъем Европы можно объяснить уникальным сочетанием своеобразного античного наследия и длительного, если угодно – аномального, развития, нарушившего логику организации аграрных цивилизаций.
В Китае Миньского периода достаточно было одного решения императора, озабоченного мобилизацией ресурсов для борьбы со степью, чтобы прекратились морские экспедиции. В Европе, с ее множественностью центров принятия решений, такое было бы невозможно.
Слабость финансов западноевропейских городов-государств, связанная и с самостоятельностью католической церкви, и с прочно укоренившимся представлением, что свободные люди не платят налогов, а король должен жить за свой счет, – характерная черта раннего европейского Средневековья. Как правило, король – лишь первый среди рыцарей, которые, по традиции, обязаны отслужить 40 дней воинской службы в год, но не связаны никакими финансовыми обязательствами. Средства королю приносит его собственный домен. А тот постоянно сокращается, потому что обычай предписывает монарху раздавать земли за службу своим сподвижникам. Соответственно сокращаются и поступающие с домена доходы. Такая система социальной организации могла удовлетворительно функционировать, пока главной угрозой оставались набеги викингов, в Европе не было сильных и агрессивных государств, а тяжеловооруженная рыцарская конница оставалась самым эффективным инструментом насилия.
Как это неизменно случалось в аграрном мире, новшества в организации военного дела и военной технологии становятся важнейшим стимулом к социальным инновациям. Появление на вооружении тяжелого лука и арбалета, позднее приход в Европу пороха, мушкета и артиллерии радикально изменяют требования к военной организации. Поражения рыцарской конницы Франции в Столетней войне демонстрируют европейским государствам необходимость серьезных перемен в военном деле. Переход к профессиональным контрактным армиям, которые укомплектованы наемниками и финансируются из бюджета центрального правительства, становится требованием времени. Но слабому, плохо обеспеченному финансами государству, где король живет за свой счет, выполнить это требование неимоверно сложно. К XI–XIV векам, когда необходимость создавать и содержать постоянные армии стала очевидной, традиция регулярных централизованных налогов римских времен в Западной Европе была полностью утрачена, а античное «свободный человек не платит налоги» не подвергалось сомнениям. Только те западноевропейские государства, которые сумели адаптировать свои институты к изменившимся условиям и инструментам в организации насилия, сохранили возможность выжить как самостоятельные державы.
В целом западноевропейская налоговая история XI–XIII веков – это восхождение от просто устроенного, имеющего скромные финансовые ресурсы феодального государства, где нет регулярных налогов, кроме обязательств перед феодальными сеньорами или королем, к государству с развитой налоговой системой, регулярными налогами, постоянной армией. Этот путь удалось пройти благодаря долгим переговорам с городами об объеме их финансовых обязательств, поскольку формирование государством налоговой системы невозможно без участия подданных, без их согласия принять налоговые обязательства и нести государственные расходы.
Национальные элиты в разных странах решали эту проблему разными способами. К времени Нормандского завоевания постоянной армии в Англии не было, с норманнами воевало феодальное ополчение. В XII–XIII веках резко возрастает потребность в средствах на финансирование армии. Их черпают из разных источников. С XIII века рыцарскую службу можно заменить денежными платежами, иначе говоря, откупиться. Все большее распространение получают конфискации имущества. Но это не решает военно-финансовых проблем. Необходимо вводить прямые общегосударственные налоги, взимаемые по традиционной для аграрных обществ модели: подушная и поземельная подати. Сначала для этого приходится собирать представительные собрания налогоплательщиков и апеллировать к чрезвычайным обстоятельствам, как это было во Франции в период Столетней войны, затем прямые налоги входят в обычай, и установления западноевропейских государств в налоговой сфере все больше сближаются с традиционными для аграрных империй. Генеральные штаты во Франции уже не собираются, кортесы в Испании передают короне права на сбор налогов. Французские короли, начиная с Карла VII, воспользовавшись вызванным Столетней войной хаосом и полученным в 1315 году от Генеральных штатов временным разрешением, вводят чрезвычайные прямые налоги по собственному усмотрению, без разрешения парламента. К концу XV века прямой налог с непривилегированного крестьянского населения составлял 85% доходов французской казны. Описанная А. Смитом французская система налогообложения XVIII века, по сути, уже не отличалась от существовавших в аграрных государствах на протяжении тысячелетий налоговых порядков.
Однако эволюция финансовых систем в западноевропейских странах шла и по иному пути – основанном на опыте городов-государств. В XV веке государственные доходы Венеции, с ее специализацией на торговле, ремесленничестве и мануфактурном производстве, с ее демократией налогоплательщиков, равны доходам любого из западноевропейских аграрных государств либо превышают их308. Торговлю, ремесло, мануфактуру обложить налогами на основе стандартных процедур аграрного государства труднее, чем земледелие. Здесь принципиально важно сотрудничество потенциальных налогоплательщиков с государством.
Города-государства становятся образцами для подражания и для городов, входящих в состав аграрных империй, и для элит этих империй. Если городская община в состоянии организовать местное самоуправление и самооборону, выставить войско по приказу короля и к тому же бесперебойно выплачивать налоги в государственную казну, это дает королю основания заключить контракт, по которому корона гарантирует горожанам широкие права местного самоуправления в обмен на обязательные выплаты и, при необходимости, военную помощь309.
Города настаивают, чтобы их вольности постоянно увеличивались, но ни в коем случае не сокращались, отбирают у сеньоров одно право за другим. Любек в течение 50 первых лет своего существования находился под властью шести разных сеньоров. При переходе к каждому новому сеньору он добивается права сохранения старых вольностей или, при благоприятном развитии событий, получал новые права310.
С XIII века воинская служба рыцарей все чаще заменяется денежными платежами. Период бурного создания в Англии городов, пользующихся иммунитетом и привилегиями, приходится на XI–XIII века и явно связан с нарастающими финансовыми проблемами английской короны. В Англии и Франции все больше самоуправляющихся городов, которые выкупили себе свободу ценой договора с государством. У этих городов нет политической независимости, они входят в аграрное государство, но играют в нем особую роль311.
Права английских городов неразрывно связаны с налоговыми откупами, причем права временные постепенно становятся постоянными. В 1265 году их представителей впервые приглашают для участия в заседаниях парламента. После 1297 года они становятся постоянными участниками парламента312. Городские жители выводятся из-под юрисдикции судов графств, все тяжбы, кроме исков короны, рассматриваются их собственными судами. Английские города по своей внутренней организации схожи с независимыми городами-государствами североитальянского образца.
Такая эволюция налоговой системы, с одной стороны, позволяет строить базу государственных доходов, в том числе доходов от ремесел, мануфактур и торговли, а с другой стороны – не уничтожает стимулы к повышению эффективности производства. Широкая вовлеченность горожан в торговлю и производство на рынок по-прежнему подталкивает и к использованию инноваций. Самоорганизация налогоплательщиков дает возможность отчислять часть растущих доходов от разделения труда и развития торговли на нужды государства. В Голландии и Англии самообложение налогоплательщиков быстро становится важным источником роста государственных доходов.
Становление налоговых привилегий, закрепление нормы, согласно которой у короля нет права вводить новые налоги без согласия представительного органа налогоплательщиков, в Англии происходит постепенно. Сначала власть осуждает старую практику произвольных налогов, короли обещают отказаться от нее313.
«Магна Карта», или Великая хартия вольностей 1215 года, Оксфордские статуты 1258-го, статуты Марлборо 1266-го – все это этапы необычного для Западной Европы процесса. «Магна Карту» осудил как акт, противоречащий нормам и традициям, римский папа314.
«Магна Карта» сама по себе была еще феодальным документом, отражающим баланс сил между английскими королями и баронами, закрепляющими набор прав и привилегий последних. Но долгосрочные последствия ее подписания далеко выходили за рамки отношений, характерных для традиционного аграрного общества. Закрепление принципа, в соответствии с которым налоги не могут взиматься без собрания представительного органа (хотя его структура плохо прописана в Хартии), стало важнейшим шагом на пути формирования демократии налогоплательщиков.
Процесс перехода от общей декларации принципа к его фактическому воплощению в социально-экономическую и политическую практику оказался растянутым на века. Тем не менее он оказал фундаментальное влияние на дальнейшую эволюцию социально-экономической жизни в Англии, а затем и в мире. Закрепление налоговых прав парламента, позволяющее королям опираться на сотрудничество с сообществом налогоплательщиков, пробивает себе дорогу315.
Как мы помним, основополагающий принцип традиционного аграрного общества заключается в том, что правящая элита пытается изъять у основной массы крестьянского населения максимум возможного. Принцип античного полиса – свободные граждане не платят прямых налогов.
А в наиболее развитых государствах Западной Европы укореняется переданный им итальянскими городами-государствами новый принцип: свободный человек не платит налогов, в установлении которых не принимали участие он сам или его представители.
Связанная с порохом и огнестрельным оружием революция в военном деле изменила традиционную для аграрных обществ асимметрию экономической мощи и способности организовать насилие. На протяжении двух с половиной тысяч лет, которые отделяют 1000 год до н. э. от 1500 года н. э., финансовые ресурсы оседлых аграрных государств были недостаточны, чтобы надежно защитить их от угрозы со стороны кочевников.
С середины 2‑го тысячелетия технологические преимущества оседлых государств, которые располагают экономическими и финансовыми ресурсами, меняют баланс сил. Мощь экономики и финансов, способность содержать постоянную армию и оплачивать расходы на ее вооружение – важнейшие факторы успеха в вооруженном конфликте. С этого времени, ответив на вопрос, сколько государство способно мобилизовать финансовых ресурсов, нетрудно прогнозировать, способно оно выиграть войну и отстоять свою независимость или нет.
Испанская пехота XVI века была, по общему признанию, лучшей в Европе. Тем не менее хроническое переобложение испанских крестьян, приводящее к эрозии налоговой базы и финансовому кризису – расходы на армию в несколько раз превышали доходы испанского бюджета, – сделало неизбежным поражение Испании в борьбе за гегемонию в Европе. В это время становится ясно, что именно финансовые возможности – ключевая предпосылка военных побед.
По своей природе и истории Голландия – страна городов-государств316. По сути, это их союз, подобный Ганзейскому, но, в отличие от последнего, территориально интегрированный. В 1477 году, после гибели Карла Смелого Бургундского в битве при Нэнси, они добились согласия бургундских правителей на предоставление им Великих привилегий – права Генеральным штатам Бургундских Нидерландов собираться по своей инициативе и самостоятельно решать вопросы, связанные с налогообложением317.
Победа конфедерации городов-государств со всеми характерными для них институтами над крупнейшей европейской державой – Испанией – стала свидетельством преимуществ налогообложения, основанного на принципах демократии налогоплательщиков318.
На отвоеванных у моря голландских землях была крайне мало, по европейским стандартам, распространена земельная собственность аристократии. Подавляющая часть земли находилась в четко определенной, зафиксированной кадастрами крестьянской собственности. Тот факт, что Голландия контролировала морское побережье и устья крупных рек, объективно подталкивало ее к необычно широкому для аграрного общества участию в торговле. Голландское общество XVII века производило глубокое впечатление на посещавших Нидерланды европейцев. Наблюдатели были поражены количеством нововведений, которые они видели в Голландии практически в каждом виде деятельности, восхищались развитием голландского мореплавания и торговли, техническим уровнем промышленности, развитием финансов, красотой, упорядоченностью и чистотой городов, степенью религиозной и интеллектуальной терпимости, качеством больниц и приютов319.
Завоевавшие независимость от испанской короны голландские города категорически отвергли идею о том, что на смену испанскому владыке может прийти отечественный правитель. Пьер де ля Курт и Джон де Витт в своем известном трактате писали: «У нас есть причина постоянно молиться о том, чтобы Господь избавил Голландию от ужаса монархии»320. Декларация Генеральных штатов от 26 июля 1581 года – один из самых ярких манифестов, закрепляющих права и свободы населения союза городов от произвола королей.
Опыт политической организации голландских институтов, обеспечивающих гарантии прав собственности и личности, оказал серьезное влияние на политическое развитие Англии, первого в Европе крупного государства с доминирующей ролью парламента, не бывшего союзом городов-государств.
Т. Гоббс, анализируя причины гражданской войны в Англии, писал: «Лондон и другие торговые города восхищались процветанием Нидерландов, которого они достигли после свержения своего монарха, короля Испании, они были убеждены, что похожие изменения в системе правления позволят и им добиться такого же процветания»321. Ширится убежденность в том, что представительный орган в той или другой форме должен обсуждать не только необходимость чрезвычайного налогообложения, но и целесообразность расходов, в первую очередь военных, на которые эти налоги будут направлены322.
Постепенно расширялись функции представляющего интересы налогоплательщиков парламента, его участие в обсуждении и решении вопросов по всей структуре доходов и расходов государственного бюджета. За королями по-прежнему остается монополия на применение насилия. Регулярные налоги постоянно дополняются конфискациями имущества, принудительными безвозвратными займами, связанными с лишением свободы заимодавцев. Борьба против королевского насилия лежит в основе конфликта между английской короной и парламентом, который привел к Английской революции XVII века. После сопутствующих ей бурных событий в стране, как и прежде в Голландии, окончательно укореняются нормы неприкосновенности личности и частной собственности, невозможность произвольных конфискаций, порядок определения представителями налогоплательщиков доходов и расходов бюджета, наконец, вся налоговая система.
Приглашение Вильгельма Оранского – протектора Голландии – на роль короля Англии лишь характерный штрих влияния голландских институтов на политическое развитие Англии. Трудно было представить себе другого европейского правителя, для которого подписание Билля о правах (1689), передающего контроль над налогообложением, судебной системой и вооруженными силами парламенту, было бы столь естественно, органично его представлениям о разумном устройстве государства323.
После «Славной революции» 1688 года развитие Англии находится под очевидным влиянием голландских установлений. Виднейший экономист того времени У. Петти в своей «Политической арифметике», написанной в 1676 году и опубликованной в 1690‑м, обращает внимание на голландский опыт как образец для подражания: маленькая страна может сравняться богатством и мощью с государствами, которые располагают гораздо бо́льшим населением и более обширной территорией. Г. Кинг в своей работе 1696 года отмечает, что налоговые поступления на душу населения в Голландии в 2,5 раза превышают душевые налоговые доходы Англии и Франции324.
Войны XVIII века продемонстрировали потенциал английских финансов, который позволил стране с населением вдвое меньше Франции мобилизовать доходы в не меньшем объеме, чем французские, и занимать деньги под более низкий процент. Преимущества английской системы налогообложения перед французской, традиционной для аграрного общества, основанной на прямых налогах – поземельном и подушевом, стали очевидны. Связь событий 1688–1689 годов, стабилизации политического режима, укоренения демократии налогоплательщиков, упорядочения прав собственности, гарантий прав личности с экономическим ростом, подъемом финансового и военного могущества Англии была для западноевропейских современников очевидным фактом325. Разумеется, это не означает, что насильственное изъятие собственности стало невозможным. Становление институтов английского общества XVIII века неотделимо от огораживания – перераспределения земельной собственности, которая не была юридически оформлена, в пользу правящей землевладельческой элиты. Но все это происходит в рамках парламентской процедуры.
Тезис К. Маркса о том, что огораживание было шагом к отделению крестьянина от средств производства, формированию сельского пролетариата, с одной стороны, и совокупности земельных собственников и арендаторов – с другой, трудно оспорить326. Но вместе с тем это и переход от не определенных четко отношений, связанных с собственностью на землю, характерных для аграрных обществ, к полноценной, фиксированной, оформленной частной земельной собственности, процесс, заложивший основу массового внедрения в английском сельском хозяйстве эффективных инноваций, роста его продуктивности, современного экономического роста327.
В истории ранних европейских демократий всегда сохранялся риск, что регулярная наемная армия, опираясь на собственный потенциал насилия, навяжет налогоплательщикам свои правила игры328. Во время Английской революции невозможно было ни распустить армию, ни адекватно платить ей. Это вызывало настороженное отношение общества к постоянной армии, заставляло в вопросах безопасности государства опираться на флот, который во внутреннюю политику не вмешивался. Создателей американской конституции также тревожила угроза провозглашаемым свободам со стороны регулярной армии, которая могла повести себя подобно никогда не останавливавшейся перед применением насилия элите старого режима. Рецидивы возврата к практике аграрных государств, где специализирующееся на насилии меньшинство навязывает свои правила игры большинству, встречаются и в эпоху современного экономического роста, причем даже в индустриальных, урбанизированных обществах. Но это исключения, правилом становится демократия налогоплательщиков.
На закате старого порядка в Европе возникают две взаимосвязанные проблемы, решение которых во многом определяет траекторию западноевропейского развития в XVIII и XIX веках.
Это – судьба элиты уходящего в прошлое аграрного общества и земельная собственность.
Глубокое проникновение рыночных отношений в аграрную экономику, ориентация сельского хозяйства на рынок, расширение масштабов земельного оборота – все это требует ясного и недвусмысленного ответа на вопрос, кому принадлежит земля, предполагает возврат к нормам античного права с характерными для него представлениями о четко определенной частной собственности.
Итак, кому же принадлежит земля – господам или крестьянам – это ключевой вопрос в период заката европейской аграрной экономики329. Иногда он решается в пользу правящей элиты, которая постепенно превращается из специализирующегося на насилии сословия в слой землевладельцев-предпринимателей, либо самостоятельно организующих ориентированное на рынок сельское хозяйство, либо сдающих землю в аренду. Так развивались события в Англии330.
В других случаях права привилегированного сословия ликвидируются, а земля становится полноценной крестьянской собственностью. Не подтвержденные документами права в Англии периода огораживания трактовались в пользу привилегированного сословия, а в революционной Франции – в пользу крестьян. Но в обоих случаях социальный конфликт получил разрешение в четко определенных документированных правах на землю331.
Западная Европа XVIII века – еще аграрное общество332. Правда, здесь уже существенно выше, чем прежде, уровень урбанизации, больше распространена грамотность, значительная часть населения занята вне сельского хозяйства. А главное – здесь складывается новый своеобразный набор институтов. Все большая часть производства ориентирована не на натуральное потребление, а на рынок; права собственности четко определены; налоговые обязательства фиксированы и определяются в соответствии с нормами, которые устанавливают сами налогоплательщики; широко распространен наемный труд.
К концу XVIII века наемный труд в Англии господствует и в деревне, и в городе. В отличие от традиционных аграрных обществ зарождающаяся в Англии и Голландии новая институциональная среда жестко подталкивает к созданию и внедрению самых эффективных технологий333. Отказываясь от них, недолго обанкротиться, лишиться своего дела; если же их принять, они принесут плоды, которые не будут конфискованы по чьему-то произволу.
Уже к середине XVI века в Англии распространение грамотности качественно отличается от уровня, существовавшего столетием раньше. Это свидетельство назревающих глубоких перемен во всей социально-экономической жизни334. Сходные процессы начинаются в следующем веке и в континентальной Западной Европе. В документах, отражающих положение в Лангедоке в XVI–XVII веках, можно найти свидетельство того, что уровень полной неграмотности верхнего слоя крестьянского населения снижается с ½–⅓ в 1570–1625 годах до 10–20% в 1660–1670 годах. В 1670–1770 годах эта доля падает практически до нуля335.
Характерная черта периода – массовый спрос на инновации в доминирующей отрасли экономики – сельском хозяйстве.
Прекращение векового застоя выразилось прежде всего в появлении богатой агрономической литературы, трактовавшей о вопросах полеводства и животноводства, об агрономии, агрономической химии и экономии сельского хозяйства; все эти области знаний были в те времена тесно связаны и изучались одними и теми же лицами. Писатели этого времени рассказывают, что аристократы беседовали об удобрении и дренаже, о выгодности того или иного севооборота, о разведении рогатого скота и свиней с не меньшим оживлением, чем их отцы об охоте, лошадях и собаках336.
По уровню своего развития Европа еще недалеко ушла от других евразийских цивилизаций. И в середине XVIII века половина всех книг в мире печаталась на китайском языке. Но сформировавшиеся к этому времени новые институты, связанные и с античным наследием, и с последующей западноевропейской эволюцией, открыли дорогу радикальному ускорению темпов экономического роста. Эта дорога была не прямой и не скорой.
Даже в наиболее развитых странах Западной Европы, вплотную подошедших к порогу современного экономического роста, землевладельцы еще пытались присвоить преимущества от использования новой сельскохозяйственной техники. Это сдерживало повышение эффективности сельского хозяйства337. Но при четко определенных правах собственности и упорядоченных налогах это оказывало куда меньшее влияние на развитие общества и экономики, чем в традиционных аграрных государствах.
Возникает принципиально отличная от аграрных обществ структура, получившая название «капитализм».
Капитализм постепенно созревает в городах-государствах, в сообществах с местным самоуправлением, он пока сосуществует с натуральным сельским хозяйством, но шаг за шагом трансформирует институты аграрного общества и создает стартовую площадку для современного экономического роста. Сам его старт в части Западной Европы порождает возможность эволюции по сходному сценарию для других стран, которые еще не прошли путь институциональных перемен.
Капитализм и современный экономический рост – не одно и то же.
Весь набор связанных с капитализмом социально-экономических институтов возникает еще до того, как в организации западноевропейского общества и его жизни начинаются глубокие изменения. Он долго сосуществует с традиционным аграрным укладом, постепенно модифицируя его, увеличивая роль торговли и денежного обращения, углубляя специализацию. Конкуренция европейских государств в военной области подталкивает их к заимствованию институциональных инноваций, которые дают возможность увеличить финансовые ресурсы государства. Из этих инноваций самой эффективной оказывается демократия налогоплательщиков – их привлечение к сбору налогов и организации государственных финансов.
Как правило, в европейском мире государству не удалось избежать этого пути, сохранив при этом государственный суверенитет. Даже те страны, чьи традиции далеки от традиций городов-государств, вынуждены были либо прибегнуть к модели демократии налогоплательщиков, либо искать иные, присущие аграрным обществам способы адаптации к современному экономическому росту.