NB. Интервьюер Евгения Квитко. Интервью было опубликовано на сайте Izbrannoe.ru800. Текст публикуется в сокращении по Собранию сочинений Е. Т. Гайдара801.
Интервью предваряется редакционным замечанием:
Президент Российской Федерации отправил депутатам и министрам свое первое бюджетное послание. Больше всего Дмитрия Медведева волнуют рост цен, высокая инфляция и мировые рынки. Он напомнил коллегам, что российской экономике еще далеко до развитых экономик мира. По некоторым прогнозам, Россия вошла в опасный период, который вполне может окончиться новой экономической и политической катастрофой. Егор Гайдар по-своему оценивает риски, надвигающиеся на Россию. Он считает, что в отличие от революционных 90‑х, когда все риски были на поверхности, угрозы 2000‑х размыты. Кто сегодня в России нервничает из‑за возможности близкой рецессии в США, если баррель нефти дороже 100 долларов?
О современных рисках корреспондент «Избранного» беседует с директором Института экономики переходного периода Егором Гайдаром.
– Стремительное проникновение государства в частные капиталы сопровождается мощным плачем по исчезнувшей империи. О том, что распад Советского Союза был ошибкой, теперь говорит даже мидл-класс. Вы написали книгу «Гибель империи» с интересной и сильной аргументацией. Тем не менее непонятно: чем объяснить популярность имперской темы сегодня? Не тупостью же людей?
– Не тупостью. Не надо заниматься самоуничижением, столь характерным для России, и думать, что мы одни такие несчастные. <…> Революция – это катастрофа. За нее приходится платить. Но реставрационные режимы редко бывают долгосрочно устойчивыми. Какое-то время общество готово терпеть любую власть, если она обеспечивает хоть какой-то порядок, но по историческим меркам недолго.
Реставрационный режим, пришедший на смену революционному ельцинскому, сформировался в России в последние несколько лет. Кстати, с точки зрения экономики сроки сопоставимые. После революции 1917 года экономический рост начался в конце 1922 года, после хорошего урожая и введения золотого червонца. Крах советского режима произошел в 1991 году, а рост начался в 1997‑м.
– Но сейчас 2008‑й. А народ в большинстве постсоветских стран даже намного активнее, чем прежде, жалеет о распаде Союза.
– Когда 10 лет подряд динамично растут реальные доходы, а они растут, самое время помечтать о восстановлении империи. В начале-середине 1990‑х думали о том, не выгонят ли завтра с работы и как дожить до следующей зарплаты. Тогда было не до мечтаний об имперском величии. <…>
– Но ведь нельзя недооценивать и PR-машину, работающую на восстановление «былого величия».
– Но и переоценивать ее не стоит. Конечно, работает. Но знаете, на коммунистическую власть тоже работала хорошо отлаженная PR-машина. Это ей помогло? <…>
Мы на фоне своей постимперской ностальгии умудрились добиться того, что соседи нас не любят. Можно на них обидеться, а можно и задуматься: отчего они наперегонки бегут в НАТО?
Реставрация империи невозможна. Руководство Сербии в конце 1980‑х – начале 1990‑х годов сделало ставку на радикальный сербский национализм. Получило поддержку. Но хорватский президент получил не меньшую поддержку, сказав, что ни одного сантиметра хорватской земли сербы не получат. Тогда пришлось воевать. Но когда Югославская народная армия сказала сербскому руководству, что, если надо воевать, давайте нам 250 тысяч сербских резервистов, выяснилось, что к этому никто не готов.
Никто в России не собирается отправлять своих детей на войну за восстановление империи. Все, что говорится об этом, – пустые слова. Но слова опасные. Боюсь, отношения, которые сложились у нас с Украиной, Грузией, многими другими соседями, в значительной степени связаны с тем, как ведет себя Россия.
– Как и 15 лет назад, в названии Вашего института присутствует «экономика переходного периода». Тогда было примерно понятно, откуда и куда переходим. А сейчас?
– Исходя из того, как мы понимаем переходный период, в России он завершен. Для нас это крах социалистической экономики, постсоциалистическая рецессия, начало восстановительного роста, переход к инвестиционному росту. Все это в России произошло. И все же мы решили институт не переименовывать. Во-первых, его название – уже бренд, «торговая марка». Во-вторых, пройдя постсоциализм, мы вернулись отнюдь не к стабильной экономике, а к реальности, которую Саймон Кузнец назвал «миром современного экономического роста». А это мир переходного периода, только глобального. И длится он уже примерно 200 лет.