В литровую бутыль с широким горлом кладем две пригоршни кисло‑сладкого чернослива, пригоршню сушеных груш, две‑три пригоршни сушеного липового цвета, три или четыре высушенные гвоздичные почки, несколько душистых перечных горошин и совсем чуть‑чуть ванили, но не ванилина с сахаром из пакетика, а настоящей стручковой бурбонной ванили. Все заливаем водкой и убираем в темное место, о котором забываем на месяц или полтора. Даже по рукам себя бьем, чтобы отбить память. Потом достаем, фильтруем в графин, из графина наливаем в рюмку, вдыхаем пряный экзотический аромат и смотрим на просвет.
Ежели посмотреть против света, то получается авантюрин, но не совсем авантюрин, поскольку багровые тона хоть и присутствуют, но не так чтобы уж очень, а скорее, как говорил Павел Иванович Чичиков, «искрасна, но не к бутылке, а к бруснике». Впрочем, если наклонить голову, прищуриться и посмотреть с другой стороны… Такие появляются теплые бархатные переливы, как на пышных старинных платьях, которые любили носить купеческие жены и дочки. Переливы, которые бывают, когда она, смущаясь и пунцовея, подаст тебе чашку чаю, потянется за молочником… и тут бархат на лифе ее платья, украшенного бантиками, какими‑то особенными защипами и тонкой кружевной каемкой по периметру волнующего декольте, чуть натянется и блеснет так, что хоть вставай из‑за стола и иди курить на улицу.
Что же до вкуса, то он получается насыщенным. Есть в нем этакая сладкая кислинка и острота, и даже некоторая жгучесть. Как попадет на язык, то не сразу и разберешь, что там такое, а как войдешь во вкус… Напоминает поцелуй, сорванный с губ женщины, на вид строгой, интеллигентной, почти не пользующейся косметикой, а только капелькой пряных духов, до запаха которых еще надо дотянуться носом. Такие бывают среди библиотекарей и учительниц русского языка и литературы. У них обычно полон рот стихов Мандельштама или Ахматовой, а за щекой может лежать, точно долгоиграющий леденец, целый абзац заранее разгрызенного чеховского рассказа. Сорвешь этот поцелуй где‑нибудь в учительской, после педсовета, когда все уже уйдут, а она замешкается, собирая тетрадки, и только тогда поймешь, что это было, когда переведешь дух и вдруг почувствуешь, что и на губах, и на языке, которым ты так смело слизывал то ли руки под темной вуалью, то ли терпкую печаль, то ли ворованный воздух… начинается такой пожар, который унять можно еще тремя, а то и пятью рюмками. И даже после этих пяти или десяти поцелуев очнешься лишь тогда, когда откроется дверь и войдет уборщица в синем халате с преогромной шваброй или вбежит, запыхавшись, белобрысый малец из шестого класса, чтобы спросить, что сегодня задали по литературе. Вот эта разница между купеческим цветом и интеллигентным вкусом… От нее и сходим с ума.
Вообще говоря, настойка должна иметь женский, коварный характер. Это в спирте все мужское и примитивное – два атома углерода, шесть водорода и один кислорода. Связи грубые, ковалентные. Никаких внебрачных тонких взаимодействий типа вандерваальсовых или диполь‑дипольного притяжения. Как поется в песне: «выпил и упал – вот и весь сказ». Другое дело настойка. Только что ты еще сидел и рассказывал какой‑то анекдот или, принимая красивые томные позы, декламировал «когда, закрыв глаза, я, в душный вечер лета, вдыхаю аромат твоих нагих грудей…», как вдруг оказывается, что ноги и руки тебя совершенно перестали слушаться, а руки так и вовсе забрели черт знает куда и уже что‑то расстегивают, расстегивают… или это руки жены, которая укладывает тебя спать на диван лицом к цветам на обивке.
В городе книжки читаются все больше те, которые можно на бегу читать. Или вовсе газеты. Там, внутри этих детективов и глянцевых журналов, все несвежее, жареное – вроде привокзальной шаурмы и чебуреков.
Потом в голове от этого изжога и разлитие мозговой желчи. Ну, это в городе, а в деревне, когда темнеет вечер синий и в ближайшую оперу хоть три года скачи – ни до какой не доскачешь, когда веселым треском трещит натопленная печь, когда за окном сугроб достает до самого подоконника – вот тогда хорошо дремать над «Философическими письмами» Чаадаева или «Опавшими листьями» Розанова и размышлять о судьбах России. «Россия пуста. Боже, Россия пуста. Продали, продали, продали…» сегодня на рынке две румяные от мороза бабы из Ростова Великого три свежие щуки с икрой. Они каждый божий день, кроме понедельника, приезжают в Александров из Ростова на электричке торговать рыбой. Долго с ней потом возились, с этой икрой – протерли через сито, обдали кипятком, промыли, посолили, добавили подсолнечного масла и тщательно перемешивали, прежде чем поставить в холодильник. Если верить рецепту, то меньше чем через шесть часов икра не просолится и есть ее нельзя, а потому надо терпеть еще часа два. Чижик, напевшись за день, спит без задних ног в своей клетке. Во дворе воет на луну собака, оконное стекло все в хрустальных сверкающих зарослях. Ветер утих, и на снегу разбросаны в беспорядке обломки черных теней рябиновых веток.
Второй час ночи. Наконец‑то. Теперь можно. Сначала на горбушку черного хлеба намазываем масло. Ничего, что толсто и неаккуратно. Потом икру. У нее цвет гречишного меда. На подоконнике теща вырастила зеленый лук. Отрываем перышко, мелко его режем, посыпаем бутерброд, который тут же подпрыгивает ко рту, но… почтительно замирает на мгновение, пропуская перед собой рюмку водки. «Я считаю наше положение счастливым, если только мы сумеем правильно оценить его», – пишет Чаадаев, и он таки прав. Все дело в правильной оценке. Важно, однако, чтобы между первой и второй оценкой не было большого перерыва. «…Мы призваны решить большую часть проблем… завершить большую часть идей… ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество». Тут и спорить нечего! Решим, завершим и ответим, но не сейчас, когда икра с маслом еще тают на языке, а шустрая водка уже скатилась кубарем по пищеводу.
Еще вчера вечером ветки вишни были обрызганы бело‑розовыми жемчужными каплями бутонов, а сегодня утром шмели уже сердито жужжат «За мной не занимать!» в очередях к едва раскрывшимся цветочкам, а за цветочками, не успеешь оглянуться, пойдут ягодки, а за ягодками медленно, отдуваясь на каждом шагу, приковыляет из погреба большая, пыльная и пузатая бутыль со сладкой вишневой наливкой, которую лучше всего наливать в маленькие хрустальные рюмки и эти рюмки подставлять лучам неяркого осеннего солнца, повертывая за тонкую ножку пальцами то чуть вправо, то чуть влево, любуясь тонкой игрой… пока приглашенный в гости на дегустацию сосед не скажет:
– А вот у меня рябиновка в прошлом году не только на цвет, но и на вкус была так хороша…
Собранные в конце лета мелкие груши отваривают в воде, в полученный отвар добавляют сахар и в получившемся сиропе кипятят некрупные сладкие яблоки и ягоды черной смородины. В конце кипячения добавляют немного лимонной или апельсиновой цедры или палочку корицы. Компот разливают по трехлитровым банкам, закрывают крышками и ставят в подвал. Стоят эти банки там до самой зимы, а то и до весны. Вспоминают о них обычно после горячего – тогда, когда все уже напьются кока‑колы, сухого вина, водки, коньяку и даже кипяченой воды. Достают запыленную банку из подвала, открывают, наливают компот в красивый стеклянный или хрустальный графин, ставят его на стол и… переходят к чаю с плюшками.
Не переходите вместе со всеми. Задержитесь. Налейте себе стакан компота и добавьте в него столовую ложку коньяку. Перемешайте, отпейте глоток и снова добавьте ложку коньяку. Еще раз отпейте… Смотрите, как все дальше и дальше удаляются от вас люди, перешедшие к чаю с плюшками, как слова, которые они говорят, понемногу соединяются в одно большое, неповоротливое и монотонно гудящее слово… Налейте второй стакан. Возьмите столовую ложку и перемешайте коньяк. Да не смотрите вы на эти плюшки, перешедшие к чаю! Кто там, в такой дали, разглядит, о чем они болтают между собой микроскопическими буквами… Слушайте, как второй стакан разговаривает с третьим, смотрите, как слова, которые он говорит, расползаются в разные стороны по скатерти…
С одной стороны, можно начитаться до одури Бердяева, Соловьева, Карсавина и долго, до хрипоты спорить о русской идее, о смысле существования России во всемирной истории, об объединении языческой дионисийской стихии с монашеским православием, о всемирности и о черте в ступе, а с другой – встать часов в шесть утра, разбудить собаку и пройти с ней километра три по полю, дойти до ельника, набрать корзину рыжиков, принести ее домой, накопать в огороде картошки, нажарить ее вместе с рыжиками и луком, поставить еще шипящую и брызгающуюся горячим рыжим маслом сковородку на стол, налить в рюмку ледяной полынной или перцовой настойки, вздохнуть, потереть руки, посмотреть равнодушно на потолок, на собаку, на жену, которая в шесть утра встала, разбудила собаку, пошла с ней через поле к ельнику, насобирала рыжиков, накопала картошки и нажарила полную сковородку, в то время как тебе все это снилось, выпить, закусить картошкой с рыжиками, задуматься на мгновение, перед тем как… Впрочем, и этого не надо, чтобы понять – что‑то есть в русской идее. Особенно в объединении дионисийской стихии с монашеским православием.
Все же рюмка водки и селедка с луком, или жюльен из грибов с курицей и рюмка водки, или рюмка водки и кусок севрюги с хреном, или даже сваренная вкрутую половинка перепелиного яйца с ложкой черной икры сверху и рюмка коньяка – блюда несамостоятельные, напоминающие причастный оборот в сложносочиненном предложении. После них непременно должен последовать обед со щами, бараньим боком с кашей, ватрушками величиной с тарелку и вареньем из редьки, варенной в меду. Другое дело рюмка домашней настойки на ржаных сухарях и малосольный огурец – это высказывание цельное. Выпил, закусил, и все, и тихонько закрыл дверь холодильника, а на вопрос жены, что ты там делаешь на кухне и чем хрустишь, отвечаешь, что сушками с маком, которые вы купили месяц назад, да и забыли про них, положив пакет по ошибке в шкафчик с посудой.
Когда спадет жара, с первым комариным писком хорошо накрыть стол на открытой веранде. Застелить его толстой белой негнущейся льняной скатертью с заглаженными складками, сервировать толстыми фаянсовыми тарелками без всяких городских каемочек. В тарелки велеть подать холодную окрошку с мелко нарезанной отварной телятиной. Хорошо к телятине добавить говяжий или свиной язык. Нарезанные мелко огурцы, редиску, укроп, петрушку, яйца и лук положить в глиняную миску, из которой порционно раскладывать все это по тарелкам большой расписной хохломской ложкой. Отдельно поставить тарелочку, на которую положить лук с маленькими белыми головками не больше грецкого ореха и молодой чеснок. Тут же поставить дедовскую хрустальную солонку с крошечной серебряной ложечкой. Ложечку потом можно вытащить и умакивать луковые головки прямо в солонку. Сметану, конечно, надо подавать в соуснике темно‑синего или зеленого цвета, чтобы оттенить ее подвенечную белизну, но можно и в обычной пол‑литровой банке – лишь бы сметана была густой, а молочница, у которой она куплена, – румяной и ядреной. Ледяной квас, приготовленный на ржаном хлебе с добавкой хрена, в тарелки наливаем из большого запотевшего стеклянного графина.
Пока вам наливают квас, и он шипит в тарелке, необходимо успеть незаметно хлопнуть или легонько ущипнуть по тому месту, куда дотянется рука, кухарку, жену, тещу или даже соседку, зашедшую на минутку за рецептом абрикосового варенья. И уж потом, после получения ответной затрещины от жены… не приступаем к еде, пока не выпьем рюмки настоянной на мяте и меду водки и не закусим огурчиком, только вчера замалосоленным со смородиновыми и вишневыми листьями. Огурцом хрустим так громко, что внезапно просыпаемся, выпиваем чашку растворимого кофе со вкусом жженой пробки, съедаем бутерброд с куском изогнутого от старости, радикулитного пошехонского сыра и быстро бежим на работу.
За два дня договариваешься с соседом, который едет торговать в райцентр на рынок творогом, оставить тебе местечко в его старой «шестерке». Накануне утром втискиваешься с трудом в машину вместе с ведрами творога, обвязанными сверху марлей, и необъятной тещей соседа, обвязанной сверху пуховым платком, едешь с ними в город и, пока они торгуют, покупаешь три новые мышеловки, лимонов, прокладки для скважинного насоса, две курицы, кило антоновских яблок, пяток энергосберегающих лампочек, батон копченой колбасы, по две большие горсти золотого самаркандского изюму и жареного миндаля, новое ведро взамен прохудившегося, нерафинированного подсолнечного масла и бутылку сладкого испанского хересу. Снова, но уже с большим трудом втискиваешься в машину и едешь домой. По дороге машина глохнет, аккумулятор разряжается, и ты толкаешь вместе с соседом машину, внутри которой сидит теща, и думаешь о том, что лучше было бы продать не творог, но кто же ее купит, даже если приплатить. Наконец останавливаешь знакомый трактор, и всего за пятьдесят рублей вы доезжаете до деревни на тросе уже затемно и заиндевев от холода.
Дома отдаешь покупки жене, выпиваешь рюмку перцовки, съедаешь тарелку горячих щей, выпиваешь рюмку перцовки, смотришь на привезенный из города херес, строго говоришь себе «даже и не думай», выпиваешь рюмку… просыпаешься затемно уже в постели и без валенок, встаешь, растапливаешь печь, будишь жену, умываешь ее, кое‑как причесываешь и отправляешь на кухню. Пока она там сонная, точно робот, долго вымешивает тесто, трет в него лимонную цедру, добавляет изюм, миндаль, щепотку ванильного сахара, лепит колбаски, раскладывает их на противне, смазывает взбитым яйцом, ставит противень в печь на полчаса, вытаскивает, режет колбаски на толстые ломтики, выкладывает срезами вверх и снова ставит в печь на десять минут, быстро засыпаешь, еще быстрее спишь и мгновенно просыпаешься от запаха свежемолотого кофе, который щекочет не только ноздри, но даже и пятку, высунувшуюся ненароком из‑под одеяла.
Встаешь, не причесываешься, надеваешь махровый халат, обуваешь мягкие войлочные тапки, выходишь на кухню, садишься за стол и, не отрывая глаз от большой фарфоровой салатницы в цветочек, в которой лежит еще горячее печенье и смотрит на тебя миндальными и изюмными глазами, нечувствительно съедаешь преогромный омлет с сыром и колбасой. Пока жена наливает тебе в полулитровую кружку с зайчиками и белочками кофе со сливками, ты достаешь из буфета вчерашнюю бутылку, две расписные, привезенные из Турции, пиалы, наливаешь в них сладкого испанского хересу, и вы начинаете макать ломтики печенья в херес, откусывать и снова макать. Пока печенье, пропитанное хересом, тает на языке, пока херес мелкими пташечками разлетается по всему организму, надо успеть быстро прогнать от себя мысль38 о том, что в Москве, для того чтобы не получить и сотой доли такого удовольствия, пришлось бы тащиться с женой в какое‑нибудь битком набитое в выходной день кафе, ждать, пока к тебе подойдет сонный официант, просить у него принести вон то кантуччи или бискотти, которое на витрине при входе, узнать, что оно было каменным уже в начале кайнозоя, что нового не испекли, что сладкого испанского хереса вообще не завозили с прошлого года и лучше взять суп дня из тыквы и бокал красного сухого чилийского вина, заказать все это, получить, съесть и выпить без всякого удовольствия, заплатить несусветные деньги и потом еще пойти в близлежащий торговый центр, где умереть от жары и жажды во время лихорадочных поисков перчаток или шарфика в тон пальто или точно такого же халатика, но с перламутровыми пуговицами.
После того как от мелких пташечек, летающих в разные стороны, начинает рябить в глазах… собираешь глаза и собранными глазами строго смотришь на жену, потихоньку убирающую в буфет бутылку сладкого испанского хереса. Говоришь ей «даже и не думай» и для этого целуешь сначала в щеку, пахнущую миндалем, потом в щеку, пахнущую ванилью, потом в щеку… короче говоря, туда, где пахнет изюмом, но… Тогда идешь в погреб за банкой соленых огурцов к обеду, отпиваешь там из большой оплетенной бутыли два или три таких же больших глотка сладкой терновой наливки, возвращаешься, заедаешь ее печеньем, садишься у печки, закуриваешь трубку, а на вопрос, где огурцы, спишь без задних ног.
…и уже откусил половину от свернутого в трубочку тонкого золотистого блина, сквозь бесчисленные поры которого проступили крошечные бордовые капельки земляничного варенья, и уже начал, захлебываясь слюной, его жевать, как вдруг вспомнил, что забыл выпить рюмку водки, настоянной на черносливе, гвоздике, ванили и гречишном меде, замычал набитым ртом, замахал руками, проснулся и, стараясь не разбудить жену, пошел на кухню…
Что ни говори, а русские щи и украинский борщ – два блюда о разном. Щи – это о жизни вообще, а борщ – это о том, что жизнь удалась. Летом жизнь удается лучше всего39, а потому и борщ лучше всего летний, но не тот, который варится в городе из продуктов, купленных в супермаркете, а тот, который на даче, потому что только на даче можно с гордостью сказать «у нас в борще все свое», включая тарелки, в которые он налит, и тотчас потащить гостя в огород, в новенькую теплицу из поликарбоната, посмотреть на крошечные, молочной спелости тарелки, на которых только‑только показалась голубая каемочка и гроздья деревянных ложек, усыпающих развесистые, как у клюквы, кусты.
Впрочем, до борща еще, как говорится, семь верст лесом, а перед лесом бульон, который еще надо переплыть. К примеру, в бульон для полтавского борща кладут петуха, или гуся, или даже копченого гуся или утку, но тут надо не забывать, что после борща с копченым гусем надо петь «Чому я не сокiл» или «Ніч яка місячна», а мы, кроме «По диким степям Забайкалья» или вовсе частушек… Поэтому просто берем кусок говядины с сахарной костью и варим до готовности. Можно свинину, а можно и вовсе привезти из города копченых куриных окорочков в вакуумной упаковке и варить их как гусиные. Хорошо в бульон бросить горсточку сушеных белых или подберезовиков для запаха. Тех самых, которых насобирал в промышленных количествах прошлой осенью, сушил нанизанными на суровых нитках у печки и бережно хранил в ситцевых цветастых полотняных мешочках с веревочками.
Пока бульон варится, надо надеть галоши, в которых обычно ходят по двору дачные и сельские жители, и пойти нарвать на грядках укропа, петрушки, морковки, болгарских перцев, капусты, свеклы, картошки, помидоров… В этом году помидоры не удались. Их жрет фитофтора. Их так мало, что у каждого есть имя, отчество и история болезни, в которую дачник каждое утро заносит температуру и данные анализов. Можно, конечно, обойтись томатной пастой, но это уже будет зимний городской борщ не с болгарскими перцами, а с перцами из Болгарии, картошкой из Израиля и укропом из Абхазии. Поэтому, перед тем как рвать помидоры, говорим с каждым и объясняем, почему не могли поступить иначе.
Свеклу для борща можно запекать, можно тушить, можно поджигать, можно делать с ней все что угодно – главное здесь не в способе приготовления, а в том, чтобы ее, как и морковку, никогда не натирать на терке, а нарезать остро наточенным ножом на кубики или прямоугольные параллелепипеды. Конечно, если вы женщина, которой надоело варить борщи до смерти, то можно и натереть свеклу и морковь на терке. Ничего ужасного не случится. И не ужасного тоже. Просто скажут, что моя мама варит борщ лучше. Или не мама.
– А кто? Говори, гад, кто?!
– Да ты ее не знаешь. Так, одна из бухгалтерии…
Поэтому нарезаем свеклу кубиками или прямоугольными параллелепипедами и тушим ее на медленном огне до готовности.
Некоторые, для того чтобы свекла сохранила свой цвет, добавляют в борщ уксусную кислоту или лимонную… Добавляли бы уж сразу силикон и ботокс, если им так нравится химия. Тем, кому уксуса хватает и в жизни, я бы рекомендовал перед самым концом приготовления борща добавить в него несколько долек крепкого антоновского яблока. Приятная кислинка в антоновском яблоке происходит не от уксусной, а от аскорбиновой кислоты, которая, в отличие от первой, – витамин, а не продукт основного органического синтеза по три копейки за тонну.
Несколько слов о нарезании капусты. Одни ее нарезают шашками, а другие – длинной соломкой. Я люблю шашками, но не потому, что вкус соломки хуже, а потому, что ее длинно и некрасиво есть, если смотреть со стороны. Изо рта висит и капает. Точно морж ест. Приходится с шумом втягивать в себя капусту. От этого могут быть брызги. А если у вас накрахмаленная белая скатерть и обед романтический? «Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста!» О ком, спрашивается, это сказано? Понятное дело, о человеке, который ел капусту, нарезанную соломкой, а не шашками.
Нет нужды говорить о пассеровании овощей, добавлении пряностей, о том, что молодая капуста варится быстрее картошки… Это всё скучные технические подробности, которые можно вычитать в сотнях и тысячах рецептов о том, как лучше и правильнее варить борщ. Надо только не забывать, что чем правильнее вы варите борщ – тем он скучнее. Каждый раз, особенно если вы женщина, надо что‑то менять – то ли положить больше перца, то ли меньше лаврового листа, то ли пересолить, чтобы он думал, что вы влюблены, то ли подавать борщ к столу в красном шелковом, с кружевами, то ли, если кружева не произвели должного эффекта, сварить его без мяса, чтобы он, бесчувственная скотина, задумался… ну хоть о чем‑нибудь, но задумался. Кстати, о мясе. Тот кусок, который после разделки на порции окажется с сахарной косточкой и хрящиком, надо положить в мужскую, а не в женскую тарелку40. Мужчина будет грызть косточку и весь перепачкается, как свинья. Вот тут можно достать накрахмаленную салфетку или красиво вышитое полотенце (в крайнем случае, если у вас дача без удобств, бумажное) и сказать:
– Дай я тебя оботру, мурзик! Выпей еще водочки.
К водке, настоянной на смородине, землянике, малине, клюкве, можжевельнике, корне хрена или жгучем перце с медом от собственных пчел, надо подать малосольный огурчик, разрезанный вдоль напополам и уложенный на кусок черного хлеба. Рюмка должна быть достаточно большой, чтобы, подняв ее на уровень глаз и посмотрев на вас сквозь золотистое бордовое фиолетовое медовое и малиновое, он подумал бы (не мог не подумать): «Жизнь удалась!»
Когда наварят яблочного варенья из райских яблок с хвостиками, из яблок без хвостиков с мандаринами, из яблок с корицей и лимоном, из яблок с имбирем, из яблок с изюмом, когда насушат три мешка яблочных долек, когда наварят несколько килограмм густейшего яблочного повидла для того, чтобы начинять им потом булочки, пончики и трубочки41, когда переложат соломой и спрячут в погреб три ящика штрифеля, два ящика мельбы и один – антоновки, когда, уже падая от усталости, выжмут и закатают в банки еще пять литров яблочного сока и все равно останется корзина, а то и две яблок – вот тогда пекут шарлотку.
Дачная шарлотка – пирог домашний. Его обычно подают не к праздничному, а к кухонному столу и едят молча, еле шевеля языками от усталости. Иногда к шарлотке прибавляют рюмку‑другую вишневой наливки. Не столько для удовольствия, сколько для проверки – хорошо ли она настоялась и в полной ли мере чувствуются в ней гвоздика, корица и ваниль. Если наливка еще не готова и ароматы, составляющие ее букет, еще не раскрылись так, как должно, то к первым двум‑трем рюмкам прибавляются еще две для определения точных сроков ее готовности. Чаще всего для достоверного определения сроков готовности наливки требуется не одна, не две, а три дегустации, и тогда к первым трем‑четырем рюмкам прибавляются еще две, потом еще две, не считая тех, которые требуются для того, чтобы определить отдельную готовность каждой отдельной рюмки или всей бутыли в целом. Слипается просто от усталости, если целый день на бровях, еще бы им не заплетаться, когда сроки дегустации горят и тут жена голыми руками…
Похолодало. На кухне жарят с молодой картошкой и луком принесенные днем из лесу подосиновики. Грибами пахнет даже собака, крутящаяся у всех под ногами. В комнате на столе стоят закрытые полчаса назад банки с вареньем из черной смородины и черники. Когда они остынут, их нужно будет убрать в погреб. Скоро позовут ужинать. Ты пойдешь, наешься жареной картошки с подосиновиками, выпьешь чаю с черничными пенками и вернешься к себе. Станешь смотреть в окно, на оранжевые кисти рябины, на закатное солнце, на малиновые облака, на коров, возвращающихся по проселочной дороге домой, на мальчика, вытирающего тыльной стороной грязной руки такой же грязный сопливый нос, и греть руки о включенный масляный радиатор. Насмотревшись, возьмешь толстый том Тургенева или Чехова, откроешь его, закроешь, отложишь в сторону и станешь думать о том, как бы все это описать – и запах подосиновиков, и пенки от варенья, и закатное солнце, и рябину, и корову, и мальчика… но не так, чтобы получился обычный натюрморт, пахнущий грибами и жареной картошкой, а чтобы целый ряд мыслей безнадежных, но грустно‑приятных, чтобы вдруг нашло беспричинное чувство радости и обновления, чтобы дрогнула дорога, чтобы вскрикнул сопливый мальчик, чтобы видно было, как что‑то пылит и сверлит воздух вдали, чтобы чудным звоном заливался… Посидишь над ноутбуком, посидишь, пошевелишь пальцами над клавиатурой, равнодушно поглядишь на потолок и… достанешь из буфета бутылку рябиновой настойки, выпьешь рюмку и пойдешь спать, на ходу ругая себя за то, что переел грибов до невыносимой тяжести в желудке, а вместо искр по всему телу у тебя страшная изжога.
В середине октября, сразу после первых ночных заморозков, наступает неторопливое и обстоятельное время холодца. Театр, как известно, начинается с вешалки, а холодец – на рынке, с разговора с продавщицей в мясном ряду – хрупкой маленькой женщиной со смеющимися глазами. Ее зовут Таня. Не то чтобы у нее все время было хорошее настроение, но глаза если и не смеются, то непременно улыбаются. Раньше у нее время от времени можно было видеть то под одним, то под другим глазом хорошо запудренный и замазанный тональным кремом синяк. Таня была замужем за человеком пьющим. Мало того что пьющим – так еще и, выражаясь Таниным языком, дерущим. Однажды ей надоело терпеть, запираться в комнате, дрожать и звать соседей на подмогу, чтобы утихомирить и уложить проспаться мужа. Наняла она двух здоровых мужиков из числа рубщиков мяса на рынке и, когда муж в очередной раз начал буянить… Держали его крепко, а она достала из шифоньера туфли на высоких каблуках, которые, может быть, всего‑то один раз и обувала на Новый год, и этими самыми каблуками его, ирода, так отходила… Одного раза, правда, мужу не хватило, но после второго, когда ему здорово досталось еще и от рубщиков мяса, он утихомирился, а перед третьим и вовсе пропал. Видимо, догадался, что его буйства каким‑то образом связаны с заплывшим глазом и распухшим носом. Таня не стала его искать, ходить по соседкам, говорить «вась‑вась» и наливать в блюдечко у двери водку, а перекрестилась и вздохнула свободно. Теперь синяков нет, и Таня, если не брать во внимание нелады с невесткой и начинающего выпивать сына, живет хорошо. На торговлю она не жалуется, а вот соседка по прилавку слева – та жалуется. Прямо директору рынка на Таню и нажаловалась – дескать, отбивает Таня у нее покупателей. Может, глазами смеется так заразительно, что… Таня, однако, тоже не лыком шита. Есть у нее знакомый с большой майорской звездой на погонах. Поговорила она с ним, а он с директором рынка, и все уладилось. Успокоилась соседка.
Мы, однако, отвлеклись от холодца. Мясо на холодец должно быть… Впрочем, это все скучные, всем известные с детства вещи. Холодец варится просто. Особенно если его варит жена42. Самое трудное в этом деле – не хватать у нее из‑под руки хрящики в тот момент, когда она режет вытащенное из бульона мясо на мелкие кубики, и не пробовать уже готовый, но не застывший до нужной кондиции холодец.
Осенний холодец, в отличие от новогоднего, который продолжается салатом оливье, заканчивается пустым графином водки и песней «моя смерть ездит в черной машине с голубым огоньком» или «мне нож по сердцу там, где хорошо, я дома там, где херово». Последнюю лучше петь тихо или вовсе про себя – не ровен час, услышит жена, моющая посуду.
Лучше и вовсе выйти во двор покурить, посмотреть в поле, в желтеющий и краснеющий на его краю черный лес и вдруг почувствовать, что Бог есть. Он и летом был, но все как‑то было не до него – то отпуск, то на работе квартальный план горел, то надо было выкапывать картошку, то закручивать банки с вареньем, которое наварила жена, а теперь картошка выкопана, план сгорел, все банки закручены, все улетели, и сквозь голые ветви… Между тобой и им никого нет. И ты к нему придвинулся поближе, как синица, которой голодно зимовать в лесу. Синицам, кстати, надо кормушку починить и заодно проверить запасы сала в морозилке, которого, судя по тому, как много рябины, понадобится много. Зима будет холодной. Кто его знает, когда она кончится.
Это борщ или харчо едят шумно, в том смысле, что наливают, пьют, хохочут и еще наливают, а грибной суп едят тихо и даже задумчиво. Долго размешивают сметану, долго, с наслаждением, вдыхают грибной пар, долго, в мельчайших подробностях, вспоминают, как еще с вечера готовили корзину, заговоренный на боровики ножик и на всякий случай еще корзину, как перед рассветом снились белые, обходящие с флангов, как у самого леса увидали соседа, идущего со стороны заветной просеки с полным лукошком белых, и в сердцах пожелали ему… а не надо было приходить раньше туда, куда не просили, и ничего бы не отнялось, как путали следы, как кричали выпью, уводя от поляны с подберезовиками двух любопытных старух, как через пять часов приползли домой, искусанные комарами до полусмерти, как еще три часа резали… нет, сначала любовались, смеялись счастливым белым и лисичкиным смехом, потом еще любовались и совали под нос друг другу крепкие, упругие шляпки и ножки без единой червоточины, аккуратно снимали с них прилипшую хвою, березовые и осиновые листики, улиток, сдували муравьев, снимали кожицу с маслят и вот теперь уж резали, варили, снова вдыхали до истомы и головокружения грибной пар, бросали в кастрюлю розовокожую картошку, оранжевую морковку, золотистый от разогретого масла лук, широкие и неровные полоски домашней лапши, которой в подметки не годятся узкие и ровные из магазина, разливали по тарелкам, долго размешивали сметану и думали о том, что завтра надо бы встать пораньше и не к просеке пойти, а перебраться через овраг, пройти километра три к ручью и взять на всякий случай три корзины, а если встретится сосед… хотя вряд ли он до завтра оправится.
Небо серое, точно крыло серой цапли, а под ним короткий, незаметный и серый, как мышь, день, с длинным серым извилистым хвостом сумерек. Длиннее этого хвоста только серая, в глубоких трещинах и залитых серой водой выбоинах дорога, со стоящей у обочины серой, полуголой рябиной, со скрюченными заморозками листьями на узловатых, покрытых лишайником серых ветках, на которых висят пламенеющие, точно готика, алые, точно революционный флаг, терпкие, точно выдержанный испанский херес, вяжущие, точно канаты из манильской пеньки, ягоды, залить коньяком, добавить ложку липового или гречишного меда, настоять три или четыре недели, профильтровать через самую тонкую ткань или несколько слоев марли, добавить щепотку ванили, оставить в тепле и на вопрос «Сколько можно пробовать? До твоего дня рождения она не…» отвечать спокойно, медленно, задумчиво и как бы ни к кому не обращаясь: «Мне кажется, она созрела. Еще чуть‑чуть и перестоит. Наверное, ее лучше убрать в холодильник. Впрочем, и там надолго… Боюсь, как бы не стала горчить. А ко дню рождения можно и водки купить».
И когда клиент, разомлевший от наваристой ухи и куска кулебяки с визигой, судаком и яйцами, от говядины с соусом из соленых рыжиков, от блинов, огнедышащих всеми своими бесчисленными порами, от душистого чаю с чабрецом и вареньем из грецких орехов, оплатит счет, оставит щедрые чаевые и уже потянется к коленке своей дамы, чтобы увести ее танцевать – вот тут вынести ему на подносе рюмку водки на посошок, а к ней маленькое серебряное ведерко, в котором во льду будет стоять чуть больше водочной рюмки запечатанная стеклянная баночка авторской работы с единственным соленым огурцом внутри. И, наклоняясь почтительно к клиенту, сообщить, что огурчик этот урожая нынешнего года сорван на огороде пенсионерки Настасьи Филипповны, проживающей в Луховицком районе Московской губернии. Сама бабка Настасья является потомственной огуречницей в десятом или даже в пятнадцатом колене, и предки ее еще к столу Иоанна Грозного поставляли соленые огурцы, а огурец в красивой банке соответствует еще советскому ГОСТу, утвержденному членом Политбюро ЦК КПСС товарищем Микояном. Он ровно на два, а не на полтора или на три укуса, и на его боках не больше и не меньше как сто пятьдесят плюс минус два пупырышка в соответствии с этим самым ГОСТом.
Тут надо достать баночку изо льда, отереть влагу белой крахмальной салфеткой и показать клиенту плавающие в прозрачном, как горный хрусталь, рассоле огурчик, резной смородиновый листик, миниатюрный, точно складной, зонтик укропа и крошечный, еще молочный, зубчик чеснока. Затем с легким шампанским хлопком открутить крышку и специальной серебряной вилочкой с тремя зубчиками достать огурец и на ней поднести его клиенту, а уж он… поздно вечером следующего дня, заявившись домой, скажет жене: Нет, дорогая, ужинать сегодня не буду. Сил нет даже на еду. Это был какой‑то кошмар, а не командировка. Всю последнюю ночь вкалывали на объекте. Еле на поезд успели. Чтоб я еще раз поехал с этими идиотами из технологического отдела!.. Спать, спать, спать… Кстати, уже перед самым отъездом, в буфете на вокзале случайно заметил соленые огурцы в крошечных презабавных банках. Купил тебе огурчик полакомиться. Я бы и два взял, но уж больно дороги, а суточные теперь дают такие…
Иногда самые простые блюда приготовить сложнее всего. Взять, к примеру, сосиски, которые на костре, на палочках, в лесу… Список необходимого начинается с девушки. Можно взять несколько мелких или одну покрупнее, но хватит и одной, если она вам нравится. Девушку в серебряных кольцах на каждом пальце и накладных ногтях лучше не брать – она ничего не нарежет, не откроет штопором, не соберет сухих веточек для костра, а только будет ходить, смотреть на бабочек и восхищаться божьими коровками. Девушку в пуговицах тоже не берите – их потом будет долго расстегивать, но если этот процесс доставляет вам удовольствие и вы не спешите достать муравья, который заполз к ней туда, куда… тогда берите. Девушки в молниях куда удобнее, если, конечно, молнии не заедают в самый ответственный момент. Впрочем, проверить это заранее почти никогда не бывает возможно. К сосискам нужно взять красного вина не потому, что сосиски – это мясо, с которым они и рядом не лежали, а потому, что блузку, или футболку, или топ, случайно облитый красным вином, нужно немедленно снять и засыпать солью. Можно, конечно, вместо вина взять кетчуп, но тогда без водки не обойтись. Не забудьте ножик, чтобы им нарезать из прутиков шампуров. Можно, конечно, взять с собой готовые шампуры, но мужчина, выстругивающий палочки, выглядит куда мужественнее, чем тот, кто предусмотрительно взял их с собой43. Ножик лучше взять большой, охотничий, в кожаных, с затейливым тиснением, ножнах. На его фоне вы будете смотреться куда лучше, чем на фоне кухонного. Да мало ли – вдруг к вам придет еж и начнет громко и страшно фыркать, а вы как раз во всеоружии. Теперь стихи. Их тоже нужно взять, в том смысле, что выучить наизусть, чтобы потом, когда «млея и задыхаясь»… К закускам вроде шпрот или крутых яиц не нужен Тютчев или Анненский. Тут хватит и какого-нибудь легкомысленного четверостишия вроде того, которое написал Глазков: «И неприятности любви в лесу забавны и милы: ее кусали муравьи, меня кусали комары». Хотя… это уже десертное44. Берите что-нибудь легкое, вроде шампанского, например державинское «Если б милые девицы так могли летать, как птицы, и садились на сучках, я желал бы быть сучочком…». Не берите Бродского – он доведет до слез и даже до депрессии, а не до десерта. На десерт можно брать те стихи, которые хочется, как говорил Светлов, читать шепотом. Что-нибудь французское, фривольное и даже гривуазное. Кстати, о шампанском. Его тоже стоит взять. Можно добавлять его в коктейль с вареньем, с красным вином, лимонным соком, вишнями и поцелуями, но не такими, после которых не отдышаться, а легкими и воздушными, от которых жажда только усиливается. Варенье возьмите обязательно. Им можно перемазаться и слизывать друг с друга сладкие капли. Сосиски лучше не брать вовсе. Зачем они вам? Придете в лес, расстелите покрывало, достанете шпроты, яйца, стихи и шампанское, напьетесь, начитаетесь, нашепчетесь, перемажетесь вареньем и потом станете искать сосиски. В самых разных местах. Будете умирать со смеху от щекотки еще дня два после такого пикника, а то и три. Даже когда будете говорить по телефону. Вот когда пойдете в следующий раз…
…или бутерброд с селедкой. С одной стороны – обычный кусок бородинского хлеба с куском селедки и парой колец репчатого лука сверху, а с другой – тоже и его просто так не приготовишь. К нему нужно сервировать пепельницу, полную окурков, бутылку водки, а лучше две, еще две, а лучше три пустые бутылки под столом, собутыльника, способного поговорить с тобой о Достоевском, о духовном кризисе интеллигенции или о теории струн, старуху соседку, которая будет стучать костылем в стену и кричать: «Когда же вы, суки, угомонитесь со своим Достоевским! Половина третьего ночи уже! Бердяева не читали, а туда же – о кризисе интеллигенции рассуждать…», участкового, который явится по ее вызову и будет бубнить за дверью голосом Мармеладова: «Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!», и десяток маленьких рыжих белочек, скачущих по столу и стенам, хватающих вас за пальцы и хохочущих хриплым, прокуренным басом.
Чуть не забыл. Еще тоска нужна. Можно взять зеленую, можно чугунную, можно звериную, можно грызущую… Лучше всего брать экзистенциальную. В ней есть все.
…или говяжий язык, который приготовить проще пареной репы. Принес его с рынка или из магазина, помыл, отварил, вытащил, снял с него кожу и положил в холодильник. Ночью встал воды попить, открыл холодильник, отрезал ломоть с палец толщиной, съел, выпил глоток или два ледяной водки, настоянной на лимонной цедре, тихонько лег, отвернулся к стенке, аккуратно с третьего такта подсвистел носом жене, крепко-накрепко закрыл глаза и заснул как младенец.
Это если вы ни черта не смыслите в кулинарии, а если смыслите, то подавать язык будете перед парадным обедом или ужином в стильных закусочных тарелках Villeroy & Boch, а к нему сметану, горчицу и несколько сортов хрена – от нежного сливочного до обжигающего с уксусом. Когда гости выпьют, закусят языком с хреном, утрут первые слезы и продышатся, сказать, что сами вы такой хрен не делаете, поскольку у жены лапки, а на лапках серебряные кольца, темнеющие от хрена, и вообще она закончила ВГИК, кафедру диафильмов, и специалист по французским диафильмам эпохи модерна, а потому хрен вы привозите из костромской или владимирской деревни, где у вас дача и там его делает специально для вас женщина с красивым именем Пелагея. Между прочим, рассказать и историю этой Пелагеи, в которую без памяти влюбился повар из придорожного кафе для дальнобойщиков, стоящего на трассе аккурат напротив деревни. Повара зовут Эльбрус – он тихий, маленький и застенчивый человек, умеющий прекрасно готовить шашлык и очень вкусные пирожки с капустой и яйцами, которые дальнобойщики берут с собой в дорогу десятками. Пелагея, несмотря на свое красивое имя – огромная громогласная баба с такими же огромными красными руками, выше Эльбруса на целую голову. Занятий у нее определенных нет, если не считать того, что она постоянно собирает и сушит грибы, ягоды, готовит какие-то настои из трав на самогоне, который сама и гонит, приправы, и торгует всем этим добром на трассе. Пелагея просто так жить с Эльбрусом не хочет и требует от него, чтобы он женился, а Эльбрус и рад бы, но у него то ли в Нальчике, то ли в Аргуне есть жена и трое маленьких детишек, которым он время от времени посылает денежные переводы. Они часто спорят на эту тему. Не жена и детишки с Эльбрусом, а Пелагея с ним. Правду говоря, Пелагея, особенно если выпьет, дает волю рукам и бывает так, что после этих споров бедный Эльбрус ходит с фонарем под глазом. Одному богу известно, что в Пелагее, которую в нашей деревне все зовут мурлом, нашел Эльбрус, но…
Тут хорошо бы переменить тему разговора и предложить гостям попробовать горчицы, которую делает Пелагея из горчичных зерен, винного уксуса, яблок, корицы, сахара и лимонного сока, но к горчице нужен холодец или свиная шейка, запеченная в духовке с розмарином и молодым картофелем, а это уже блюда простые, не требующие сложного с ними обращения.
…или самую обычную яичницу. Блюдо это летнее, потому что для ее приготовления жену с детьми или с внуками или без тех и других отправляют на дачу недели на две как минимум. Начинать яичницу готовить нужно к концу первой недели, когда в холодильнике остается несколько сморщенных картофелин в обтрепанных донельзя мундирах, половина окаменевшего батона, одно или два яйца, немного вареной любительской колбасы второй или даже третьей свежести, треть давно высохшей луковицы и бутылка пива. Яичницу нужно готовить утром, в воскресенье. Вовсе не обязательно с похмелья. Просто утром, по воскресеньям, когда ты еще не проснулся, но уже встал и ходишь из угла в угол в поисках то ли очков, то ли телефона, то ли пытаешься позвонить куда-то пропавшим носкам, то ли просто сидишь на кровати с ними в руках и смотришь внутрь себя, особенно остро чувствуешь, что жизнь проходит, или прошла, или пролетела, или истрачена на пустяки, или проиграна в карты, или про… ненужное зачеркнуть.
Сначала зашипит, зарумяниваясь, лук, потом остатки позавчерашней картошки и хлебной горбушки, порезанные на мелкие кубики, станут прозрачнее от пропитавшего их подсолнечного масла и покроются золотистой коркой, потом продолговатые и вечно розовые от красителя полоски колбасы подрумянятся и немного выгнутся, сладко потягиваясь от жара, потом зашипят выливаемые на сковородку яйца и ни с того ни с сего вдруг вспомнится детство, зимнее воскресное утро, маленький черно-белый пластмассовый радиоприемник без названия с одинокой ручкой громкости, висящий на стене кухни над обеденным столом, передача «С добрым утром», песня «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги» в исполнении Льва Барашкова, вырванная страница из дневника с двойкой по поведению, кисловатый индийский кофе из коричневой железной банки и молоко, которое мама непременно добавляла в чашку, потому что детям вредно пить черный кофе без молока и отвратительных пенок, книжка с рассказами о Шерлоке Холмсе, которую дали почитать всего на два дня…
Можно посыпать яичницу укропом, но в то воскресенье была зима, за окном шел снег и какой-то мужчина с красным, как помидор, лицом шел из бани, неся завернутый в газету «Труд» дубовый веник. То есть он формально шел, но фактически то и дело падал, поскольку был сильно пьян. Его поднимали прохожие (тогда пьяных поднимали), нахлобучивали на голову упавшую шапку-ушанку из черного кролика, вкладывали в руку веник, и он шел дальше. Вернее, проходил несколько шагов и снова падал… Я на него смотрел, смотрел, пока яичница не остыла. Мама сказала: «Ешь быстрее. Все остыло. Сколько можно смотреть в окно. Ты что – пьяных не видел?» Конечно, видел. Я их видел почти каждый день. Возле нашего дома было кафе, называвшееся «Кафе», в которое приходили некультурно отдохнуть жители нашего микрорайона имени Ногина. Их потом, сильно отдохнувших, две дюжие поварихи просто выносили из дверей кафе и укладывали под большой елью, которая росла между нашим домом и кафе. Летом пьяные лежали под елкой долго, пока не трезвели, а зимой могли и замерзнуть насмерть, так и не протрезвев. Те, кто еще мог передвигаться, переползали в самый ближний к кафе подъезд нашего дома, в котором мы и жили на третьем этаже. В подъезде, конечно, кроватей не было, но все же было теплее, чем на улице. Там они и лежали, и, чтобы выйти из дому на улицу или, наоборот, войти, их приходилось перешагивать. Мы к этому привыкли и почти не обращали внимания. Однажды моя сестра, которой тогда было пять или шесть лет, пошла гулять во двор и внизу, на первом этаже, наткнулась на спящего на полу мертвецки пьяного мужчину. Ей стало страшно, и она вернулась. Тогда мама отвела ее вниз и перевела сестру через этого человека, как переходят реку по хлипкому мостику. Обратно сестра уже пришла сама.
Ну, бог с ними, с пьяницами, вернемся лучше к укропу. Зимой его не было, но был лук, который я выращивал в майонезной банке на кухонном подоконнике. Его можно было немного настричь и посыпать им яичницу. Кроме того, перья этого лука я рассматривал в микроскоп, надеясь увидеть там клетки, а в них ядра и разные вакуоли с митохондриями. Микроскоп у меня был отличный, цейссовский. Он, правда, был списанный, иначе папа не принес бы его мне со своего военного завода. На завод микроскоп попал после войны. Его привезли из Германии в счет репараций. Поначалу, когда папа его только принес, я представлял себе, как в микроскоп смотрели фашисты своими фашистскими глазами и крутили на нем ручки настройки своими фашистскими руками, и мне было немного не по себе. Я был впечатлительным ребенком и даже протер папиным одеколоном все ручки и окуляры микроскопа. Мне тогда не давала покоя слава Левенгука, и я бредил его анималькулями, мечтая открыть какую-нибудь доселе невиданную инфузорию-туфельку на высоком каблуке. Ради этого я ходил с литровой банкой на болото, которое было неподалеку от нашего дома, набирал там болотной воды и часами рассматривал ее под микроскопом. Банку с болотной водой дома мне держать не разрешали, и я прятал ее в дальний угол балкона, но она и там умудрялась пахнуть так, что соседи сверху спрашивали родителей, что у нас там на балконе случилось и не пора ли этот труп закопать или отнести куда-нибудь подальше, но… в то воскресенье была зима и никаких банок с болотной водой на балконе не было.
После завтрака я обычно должен был мыть посуду и даже становился к раковине, но не столько мыл, сколько слушал радио – сначала детский «Клуб знаменитых капитанов», потом взрослый «Театр у микрофона», потом… меня выгоняли на улицу гулять или идти в магазин. Мои родители, особенно папа, были сторонниками активных физических игр со сверстниками на свежем воздухе, а я норовил остаться дома и читать.
У моих родителей книг в доме почти и не было – только десяток томов на маленькой застекленной полке в тумбочке под радиоприемником. Половину этой полки занимала толстенная двухтомная «Война и мир», которую родителям подарил папин друг на свадьбу. Оставшееся место занимали две книги потоньше и небольшая вазочка желтого с белыми разводами стекла, в которой лежали мамины бусы. Впрочем, по поводу отсутствия в доме книг я не расстраивался – рядом с нашим домом была детская библиотека, в которой по рабочим дням я пропадал почти все свободное время после школы.
Дети приходили в библиотеку, сдавали прочитанные или просто провалявшиеся у них дома две недели книжки и рылись в книгах, лежавших стопками на длинном столе рядом со входом. Тем, кто никак не мог выбрать, библиотекарь Клавдия Сергеевна помогала. Больше трех за один раз брать не разрешалось.
Читал я быстро, и три книги у меня оборачивались меньше, чем за неделю. Поначалу мне, как и всем, разрешали перебирать только те, которые лежали на столе. Через два или три месяца я перебрал их все до единой, и Клавдия Сергеевна стала давать мне книги со стеллажей, стоявших за ее спиной, в зале. Еще через месяц она разрешила мне самому выбирать себе книги на этих стеллажах.
В первый раз я выбрал себе три самых толстых и самых потрепанных тома. Во-первых, мне казалось, что в старых толстых и потрепанных книгах можно найти какие-нибудь секретные пиратские карты, или описание способов получения философского камня, или настоящие заклинания, с помощью которых можно полететь или стать невидимым, а во-вторых… Правду говоря, я любил прокатиться в автобусе с такой книгой под мышкой, а пуще того, сесть на свободное от старушек и инвалидов с детьми место, раскрыть толстый том и, напустив на себя серьезности, читать. Жаль только, что очков мне не полагалось. Зрением я пошел в маму – оно у меня было отменное, хоть и читал я специально самые мелкие буквы, лежа и даже в сумерках.
Иногда, когда родителей не было дома, я надевал отцовские запасные очки в тонкой позолоченной оправе и стоял перед зеркалом с книгой под мышкой. Хорошо получалось, серьезно и по-взрослому, правда, недолго, потому что через минуту начинала кружиться голова, а стоять, зажмурившись, в очках не имело никакого смысла. Если честно, то и с открытыми глазами все было как в тумане.
Первой книгой, которую я не просто полюбил, а заболел ею по-настоящему, была книга для чтения по истории Древнего Рима. Тут-то и началась моя вторая и, без сомнения, более реальная жизнь, чем та, которой я жил в школе и после нее, на улице Дзержинского в доме номер тридцать шесть дробь один на третьем этаже.
Я читал, и передо мной под грохот военных барабанов и пронзительное пение военных флейт рушилась римская республика; диктатор Луций Корнелий Сулла сидел в бассейне, чтобы уменьшить зуд от своих язв, и у меня от его язв все тело чесалось; Цезарь перед смертью кричал: «Негодяй Каска – что ты делаешь?!» – и мне хотелось завернуться с головой в одеяло, как в тогу, и упасть на пол.
Мечтательный от природы, я часто представлял в сценах из жизни древних римлян себя и своих товарищей по пятому «Б». Нет, в императоры я не рвался. Империю я вообще не жаловал. Я был убежденный республиканец. Свою карьеру я видел в мельчайших подробностях: сначала центурион в войсках Сципиона Африканского, отличившийся при взятии Карфагена, потом командир легиона и, наконец, консул… тут выходила заминка. Мне хотелось быть еще и народным трибуном, как братья Гракхи, и я никак не мог выбрать между этими двумя должностями. В итоге я решил их совмещать. Я торжественно въезжал в Рим во главе своего войска, и перед моей золоченой колесницей шли в цепях плененные учителя математики, ботаники и завуч по воспитательной работе Татьяна Владиславовна. Их ждали мрачные и сырые подземелья Мамертинской тюрьмы. Впрочем, я был добрым консулом и потом приказал бы их помиловать и даже сделать вольноотпущенниками… кроме, пожалуй, завуча. Ей и младшей сестре за исключительную вредность предстояло изгнание во Фракию, а может, и на край света, в Британию. Сестру еще должны были лишить древнеримского гражданства…
Никакие обещания погулять потом или «уже иду, только главу дочитаю» не спасали. Я одевался, выходил, закрывал за собой дверь, быстро поднимался на самый последний четвертый этаж, доставал из-за пазухи припрятанную книжку и продолжал читать, привалившись к перилам. Перед тем как вернуться, я все же выходил, осторожно залезал в какой-нибудь сугроб и, не отряхиваясь, шел домой.
Дома мне давали денег, молочный бидон и снова выпроваживали на улицу – на этот раз нужно было идти за хлебом или молоком… Впрочем, нет. Молока в воскресенье днем было уже не купить. Молоко привозили по рабочим дням в бочке на колесах, которую ставили на улице, возле продуктового магазина. К бочке прилагалась закутанная в овчинный тулуп и пуховый платок краснолицая и краснорукая продавщица. Она отмеряла молоко алюминиевым литровым черпаком и разливала по подставляемым бидонам и трехлитровым банкам, вставленным в сетчатые авоськи. От продавщицы валил пар, на алюминиевом черпаке намерзали молочно-белые ледяные чешуйки, а очередь волновалась, подсчитывая, хватит ли всем молока, ругалась, кричала «ты не стояла здесь, хабалка, я отходил на пять минут, велели больше не занимать, пропустите ребенка – он уже синий…» – и еще многое из того, что кричат друг другу в длинных очередях на морозе. Ругались и кричали, как правило, пенсионеры. Из них и из нас, детей, очередь в основном и состояла. Родители были на работе. Ну а в воскресенье нужно было пить заранее купленное молоко, или же вставать ни свет ни заря, чтобы купить его в магазине, в бутылках. Правду говоря, я теперь уж и не помню наверное – было ли в нашем Серпухове в конце шестидесятых годов молоко в бутылках. В памяти осталась только бочка, огромная продавщица, ледяные молочно-белые чешуйки и «велели больше не занимать». Почему «велели», когда это крикнула всего одна продавщица…
Тут должны быть обобщения и выводы, связанные с психологией советского человека, для которого голос продавщицы отождествлялся со строгим голосом власти, но я их опущу. Сами обобщите и сделаете выводы, если вам, конечно, охота. Скажу только, что от бочки с квасом, которую на нашу улицу по выходным привозили в летнее время, у меня остались более теплые, более сладкие и более липкие воспоминания.
После обеда, который заканчивался часа в три или в четыре, начинало темнеть. Папа обкладывался газетами и журналами. Тогда он еще не засыпал над ними через минуту, а читал все эти «Правды», «Известия», «Роман-газеты» и «Науки и жизни». Мы с сестрой садились у себя в комнате смотреть диафильмы. Экран нам был не нужен, поскольку дверь в нашу комнату была простой и белой. Сестра садилась на маленькую детскую табуретку и крутила ручку фильмоскопа (это было непременное условие – или она крутит ручку или не смотрит вообще и включает свет в комнате. Только за это ее нужно было лишить древнеримского гражданства), а я читал подписи к кадрам. Диафильмов у нас было несколько десятков, и они хранились в картонной коробке из-под детской обуви. В Серпухове эти диафильмы купить было сложно, и родители привозили нам их из Москвы, из специального магазина в Столешниковом переулке. Сначала они продавались в алюминиевых коробочках, а потом в пластмассовых. Иногда я этими диафильмами обменивался с одноклассниками.
Любимым моим диафильмом был научно-фантастический «Охотники за динозаврами». Безжалостный капиталист и король американских зоопарков мистер Бейз, курящий сигары и размахивающий пачками долларов, отправляет охотников в Конго, чтобы те привезли живого динозавра, живущего в Великих болотах. Это было краткое содержание первых трех или пяти кадров. Потом следует описание поисков, охоты, убийство живущего в озере взрослого тираннозавра, поимка его детеныша, на все это наслаивается национально-освободительное движение жителей Конго, убийство нехорошего белого человека и освобождение детеныша динозавра, который так и не достался мистеру Бейзу. Как же мне хотелось быстро повзрослеть и поехать в Африку за динозаврами… Масла в огонь подлила книга Игоря Акимушкина «Следы невиданных зверей». Кто-то находил следы тираннозавров и ихтиозавров в Конго, кто-то видел птеродактилей в Новой Гвинее, кому-то встречались в Гималаях йети, и только в Серпухове, кроме собак, кошек и воробьев с воронами, никого не было. В мечтах об экспедиции в Африку или в Новую Гвинею проходил еще час или два. Я придумывал себе снаряжение, пробковый шлем, скорострельное ружье, стреляющее разрывными пулями на случай нападения тираннозавра, мачете для прокладывания дороги через джунгли, фотоаппарат, кинокамеру, проводников с копьями и луками из племени масаев, книгу, которую я напишу об охоте за динозаврами, и даже орден, которым меня наградят за очень большой вклад в развитие науки. И в тот момент, когда к тебе подходит президент Академии наук, чтобы вручить орден, ты понимаешь, что уже полчаса сидишь над сковородкой с давно остывшей яичницей. И еще понимаешь, что самой большой ошибкой было желание повзрослеть. Не надо было этого делать.
И еще. В первом акте в холодильнике стоит бутылка пива. Она не выстрелит. Выстрелит половина бутылки водки «Белуга», стоявшая на полке в дверце холодильника. Ее загородил большой пакет с майонезом «Слобода». Водка была в засаде.
В местности Камигата люди, выходя посмотреть на цветы, берут с собой завтрак в небольшой коробочке. Когда приходит время возвращаться домой, они бросают коробочку на землю и топчутся по ней ногами… Во всех вещах важен их конец.
…люди, выходя по весне в лес наломать веток цветущей черемухи, берут с собой пару бутылок водки, бутылку портвейна, дюжину бутылок пива, из расчета по три на брата и четыре про запас, пару килограммов чайной или любительской колбасы со шпиком, две буханки черного, две коробки шпрот или килек в томате, пакет пряников, кулек карамелек, пару бутылок чего-нибудь полусладкого или полусухого и три бутылки лимонада «Буратино» для женщин. И еще пять кило картошки и банку солярки, чтобы можно было развести костер. Когда приходит время возвращаться домой, мужчины или лежат, не двигаясь, или бьют друг друга по лицам. Женщины при этом допивают или полусладкое, или полусухое, или пиво, взятое про запас, едят пряники и карамельки. Допив и доев, они встают и затаптывают еле тлеющий костер с полусырой картошкой. Во всех вещах важен их конец.
…люди, выезжая из Москвы посмотреть в Мелихово на цветущую сирень, на флигель, в котором написана «Чайка», на клумбы, усаженные красными бегониями, фиолетовыми анютиными глазками преогромных размеров и попугайными тюльпанами, на солнечные поляны, усеянные незабудками, на скамейки, засиженные туристами, на замученных и охрипших экскурсоводов, молящих про себя «Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой…», берут в дорогу пару французских багетов, три коробки с сыром «Бри», банку маслин или оливок, три грозди винограда, упаковку разноцветных шпажек для того, чтобы делать канапе с сыром, бутылку Шардоне, бутылку выдержанного португальского портвейна и потертый том из собрания сочинений Чехова, с которым бродят по дорожкам, читают вслух всей компании «Самое ехидное насекомое в свете есть женский пол», или «Могут ли люди жить на луне, если она существует только ночью, а днем исчезает?», или «А тигры у вас в Греции есть?» и умирают со смеху. Когда приходит время возвращаться домой, садятся в машину, три часа торчат в пробках, кричат «В Москву! В Москву! В Москву!», покупают на заправке большое картонное ведро фруктового мороженого с кусочками дыни и арбуза, съедают его, бросают ведро на землю и топчут его ногами. Во всех вещах важен их конец.
…человек, выходя из дачи посмотреть, не зацвела ли яблоня, берет с собой штыковую лопату, двух или трех детей, жену, тещу, мешок проросшей картошки и идет ее сажать. Собака, которую никто и не собирался брать, идет сама. Когда доходит до конца последней грядки, выпрямляет онемевшую спину, закуривает, выпускает дым, выплевывает изо рта занесенные туда порывом ветра лепестки яблоневого цвета, затаптывает в землю последнюю сморщенную картофелину с отломанными глазками и идет в дом пить пиво, есть куриный суп с молодой крапивой, яичницу с тамбовским окороком, смотреть по телевизору футбол, всхрапывать и просыпаться, когда бегающие за собакой дети хлопают дверями. Во всех вещах важен их конец.
…человек, собираясь полюбоваться цветущей вишней, приглашает даму, заказывает доставку роллов с копченым лососем, морским гребешком, огурцом и авокадо, бутылку белого сливового вина «Акира», букет ирисов и на всякий случай бутылку коньяка. Когда под утро он просыпается от холода и ужасного сушняка, то идет на кухню, долго пьет холодную воду прямо из-под крана, достает из пластиковой коробки и доедает последний, уже успевший засохнуть ролл с огурцом, смотрит в окно на растущую во дворе маленькую, чахлую, но все же цветущую вишню и думает о кризисе среднего возраста. Или о написанной, но не защищенной диссертации. Или о смысле существования, которого, как известно, нет. Или о детях, которые если бы родились, то сейчас уже заканчивали бы школу. Потом вытаскивает букет ирисов из вазы, ломает его и засовывает в мусорное ведро. Во всех вещах важен их конец.