Когда могучая Влтава притекает с далекого юга сюда, напротив Градчан, она внезапно меняет свое русло, делая широкую дугу вдоль Летны на восток. В этом углу великой реки находились два важных брода. Один был перед излучиной Влтавы, примерно под нынешним Карловым мостом, и вел с запада на восток; второй брод был за поворотом реки, у нынешнего острова Штванице, и направлялся с юга на север. Оба брода соединяла тропа, оживленная проходящими купцами из дальних стран.

Здесь скрещивались два важных торговых пути: с юга на север и с востока на запад. Потому край этот был заселен с незапамятных времен. И коренного, оседлого люда жило здесь немало. Во всех долинах и на пологих склонах, сбегающих к этой теплой и плодородной котловине, сидели роды племени, которое звали боемами, а позже — богемами.

Деревушки той поры были скорее одинокими, разбросанными дворами. Лишь кое-где рельеф местности вынуждал поселенцев строить хаты кучнее. Каждый хотел иметь для своей семьи достаточно простора, чтобы вольно пасти скот на родовых лугах. Какую пустошь кому пахать и засевать — о том договаривались каждый год на общем совете у своего старосты или владыки.

Купеческая стоянка между двумя бродами во времена Маробода (то есть в начале нашего летоисчисления) часто была заполнена разнообразными товарами торговцев германских (тюрингских), подунайских и римских.

Купцы горделиво выставляли напоказ воинские доспехи римской работы, которые пытались копировать и местные кузнецы, мечники да щитники. На них нынче был самый большой спрос. Лишь немногие из местных могли позволить себе такое, однако король Маробод не жалел золота и велел скупать у торговцев все римское вооружение, дабы оснастить свое войско по римскому образцу. В остальном же купцы продавали больше всего мелкие украшения и побрякушки, до которых здешние женщины и девы были большие охотницы. Впрочем, и многие мужчины любили украшать себя всяческими безделушками.

Потому самая большая толкотня всегда случалась у торговцев, выкладывавших на обозрение любопытным женщинам блестящие бронзовые браслеты, булавки и фибулы, стеклянные запястья, бисер и кольца. Высоко ценились любимые всеми янтарные бусы. Мужчин же интересовали бронзовые котлы, светильники, цепи, гвозди и различные инструменты из бронзы и железа.

В обмен на эти диковины они несли меха. Больше всего бобровые, горностаевые, беличьи, куньи, соболиные, лисьи, выдровые, но с гордостью отважных охотников предлагали и шкуры медвежьи, лосиные, турьи и зубриные. Кроме того, предлагали мед и воск, шерсть, лен, зерно, соленую, сушеную и копченую рыбу, а порой и немного золотых крупинок, намытых во Влтаве, и куски олова, серебра и свинца, попавшие сюда благодаря местной торговле.

Купцы спрашивали и такие странные вещи, что здешний люд диву давался. Например, гусиные перья и женские волосы. И что только римляне с ними делают? Иногда заказывали даже живых диких зверей, особенно медведей. За них платили щедро и уводили в Рим, говорят, для каких-то боев с людьми... Странный народ эти римляне!

На торжище между двумя бродами часто бывало очень людно.

Кто бы мог подумать в ту пору, что здесь однажды вырастет великий город, слава которого коснется самих звезд?

Паромщик Ванек не стал преследовать беглых римлян. Он сидел у хижины и смотрел, как его жена Столата вместе с проворной Белой готовят ужин на очаге под открытым небом.

Приятный теплый вечер успокаивал взволнованный ум и располагал к дружеской беседе. Ванек был рад, что сегодня у них гостит старый гусляр Памята, и предвкушал его рассказы.

Одноглазый Памята был очень стар. Наверняка ему перевалило за восемьдесят. Сколько точно — он и сам не ведал. Но выглядел он до сих пор крепким. В молодости, должно быть, был могучим молодцем. Теперь в странствиях по свету его сопровождала внучка Зорана.

Старый певец и сказитель Памята приходил раз или два в год и всегда задерживался у Ванека на несколько дней.

Словоохотливая Столата поставила на лавку миску просяной каши, густо сдобрила ее медом и рассказывала дневные новости, пока едоки с аппетитом уплетали ужин.

— А вон там у реки стали лагерем плавильщики. Говорят, выплавляют уйму железа... — говорила Столата.

— Ну еще бы, оно понадобится. Столько войска здесь прошло за несколько дней! Скоро что-то заварится... — рассудительно молвил Ванек.

— Может статься, они придут сюда вечером, — сообщил старый гусляр. — Я был у них, заговаривал амулеты, что они накупили у торговцев. Они меня знают и ведают: тот оберег, что я благословлю, сильнее прочих. Говорили, что задержались в пути из-за похорон товарища, которого вчера убили в пьяной драке. Ох, хорошие заработки доводят до буйства! Сказывали, покойника закопали в землю — и с отвращением поминали, что мы здесь всех умерших только сжигаем. Боялись бы они, мол, такой смерти.

— Надо было тебе, Памята, им ответить! — отозвался Ванек.

— Я и ответил: «Это вы неразумные. Мать, отца, дитя, человека, которого любили больше всего на свете, зарываете в землю, где он станет пищей червям. Мы же в единый миг сжигаем его, дабы он сразу вошел в рай».

— Истинно сказал, Памята! Огонь свят и чист.

Беседу прервал хозяин соседнего двора. Пришел за советом. На веревке он вел коня.

— Прошу тебя, мудрый Памята, взгляни на него. Копыто треснуло — худо ходит. Потеряю единственного коня, я, горемычный!

Старый гусляр утер замасленные усы и осмотрел больное животное.

— Не страшись, коня не потеряешь! — успокоил он несчастного хозяина. — Возьми черную смолу, замажь трещину, копыто облепи землей с кротовины и все это перевяжи новым, еще не пользованным полотном. Каждый день на восходе солнца обходи с конем двор и не произноси иного слова, кроме:

«Веле, Веле, Велесе,[9]

Коня избавь от немочи!»

На девятый день снимешь повязку с копыта, и конь будет здоров.

— Да пошлет тебе Святовит здоровья. Спасибо тебе, Памята!

Старец выскреб миску из-под каши и похвалил угощение.

— Мясо мне уже не по зубам, — добавил он.

Бела дала вылизать миску псу, а затем наложила в нее каши из горшка для себя и для матери. Столата немного сдобрила кашу жиром и позвала Зорану поесть с ними.

Потом взглянула на дочку и сказала:

— Бела, покажи Памяте руки!

— Да ну! — протянула Бела и поспешно спрятала руки за спину. Но тут же подскочила к старому гусляру.

Памята взял девушку за пальцы.

— Ты бы хотела избавиться от бородавок, верно? Ну, я помогу тебе. Видишь, там в огне из сырых веток шипит сок, аж пена выступает? Этой пеной натирай бородавки на убывающей луне. К новолунию они исчезнут.

— Я знала, что старый Памята поможет, — радовалась Столата. — А я бы про эти бородавки и забыла вовсе — а ты и не напомнишь, — пожурила она Белу.

— Из-за трех бородавок — и говорить не стоит! — отмахнулась Бела. — А тебе, Памята, мой амулет так нравится?

Памята перебирал пальцами маленький золотой амулет, висевший у Белы на шее.

— Нравится, доченька, нравится... Напомнил он мне нашего несчастного владыку Виторада. Ой, покарал Святовит его гордыню!..

— Не ведаем мы о том, Памята, рассказывай! — поторапливал Ванек старика.

— Ну, скажу, скажу, коль хотите слушать. В ту пору, когда наш король Маробод вошел со своими мораванами в наши земли, чтобы лучше обороняться здесь от римлян...

— Уж четырнадцать зим минуло с тех пор, — напомнил Ванек.

— Да, тогда наши племена жили в ладу с мораванами, и Маробод всюду находил охотную помощь. И наш храбрый владыка Виторад был в королевской дружине. Сопровождал он его во всех походах, хотя женился совсем недавно. Как-то раз навестил я двор Виторада и несколько дней сказывал старые предания и новости. Владыка и жена его были веселы, потчевали меня и говорили, что я непременно должен дождаться радостного события в их доме. Ждали они как раз рождения первенца-сына. Внезапно прибыл гонец, и Витораду пришлось со своими слугами уйти в королевский лагерь. Собрался он, но последнюю ночь еще ночевал дома.

Поутру рассказал он, что видел весьма странный сон, и просил меня его истолковать. Снилось ему, будто на крышу его усадьбы села белая голубка. Вертелась туда-сюда против солнца, расправляла крылышки. Но в вышине показался ястреб и хотел ее схватить. Голубка спряталась в соломенную стреху, так что ее и видно не стало. Ястреб хотел ее выгнать, взял в клюв горящий прутик и уронил на крышу тлеющий уголек. Солома тут же вспыхнула, пламя взметнулось высоко, повалил дым — и вся усадьба сгорела...

Владыка в испуге проснулся. Тщетно гадал он, что бы значил этот сон. Обещал мне богатую награду, если я его разгадаю.

Я отговаривал его, просил не искушать судьбу, начертанную богами, — но он не отступался.

Пришлось истолковать сон: «Владыка милый, в твоем доме вскоре появится прелестная дочурка. Она приманит чужеземного жениха, который — чтобы завладеть ею — погубит твой род, а может, и всю нашу землю. Нерадостно мне вещать такое, но таков рок богов!»

Едва я закончил, разгневался владыка, что суждена ему дочь, ведь он и супруга его молят лишь о сыне. Кричал при всех и страшно клялся, что лучше уж совсем без потомства остаться, чем дочь растить. Заклял жену: если и впрямь родится девочка, утопить младенца в реке. После вскочил на коня и уехал со своей дружиной.

На третий день родилась у Пршибины дочурка.

Мать проплакала весь день, да что поделаешь, клятву нарушить нельзя. Повесила милой крохе на шейку золотой амулет, поцеловала в последний раз и велела батраку под страшной клятвой тайно бросить бедное дитя во Влтаву.

Так и случилось...

Паромщик Ванек слушал этот рассказ в сильном волнении. Кровь ударила ему в голову, дыхание перехватило.

Старый гусляр продолжал:

— Дитя, верно, утонуло... С той поры у нашего родового владыки печально. Тщетно ждет гордый Виторад сына, тщетно приносит жертвы богам... Теперь ищет он забвения в бранной сече и с отборной челядью служит королю. Давно я его не видал...

В предвечернюю тишину ворвался звук шагов.

Пришли несколько воинов.

— Паромщик, сказывают, была у тебя стычка с римскими лазутчиками. Мы посланы в погоню, и наш сотник велел принести меч, что, говорят, остался в лодке.

Ванек ответил им:

— Ловите воду, что утекла, ветер, что улетел, пташку, что упорхнула — ловите римского лазутчика, что сбежал. Пустое дело! Лучше присаживайтесь да отдохните. Утром, может, при свете дня найдете след. Меч я вам отдам, вот он — и какой роскошный!

Усталым ратникам не больно хотелось гоняться ночью по лесам. Они расселись вокруг огня и стали искать в кожаных сумках остатки еды. По тропинке через заросли подошли еще несколько мужчин.

— Мы прослышали, — начал первый из пришедших, — что здесь старый гусляр Памята. Идем послушать — стоим лагерем тут, на берегу...

— Милости просим, плавильщики, — пригласил гостей паромщик и подбросил в костер толстых веток. — Сегодня мы засидимся у огня надолго.

Старому Памяте подкатили к костру удобное сиденье, чтобы его было хорошо видно.

Зорана накрыла камень шкурой и села рядом на землю.

Завели разговор о железе. Какие же мастера эти плавильщики!

Рассказывали, как день и ночь топят печи и с помощью чар добывают железо.

— Упустишь что — и металл не выйдет! Литейщикам бронзы работа легкая. На малом огне из старых обломков сделают новую бронзу... А пока мы научились плавить железо! Хоть до утра жги огонь, руду не расплавишь! Но нынче мы знаем тайну железа и умеем все делать, как римляне. Все войско вооружим!

— Так поведайте же тайну железа, коль вы ее знаете! — попросил предводитель любопытных воинов.

Старший из плавильщиков выступил вперед и уверенно, но без хвастовства, сказал:

— Тайна железа кроется в двух вещах. Первое — дутье в огонь, а второе — древесный уголь. Этим достигается такой жар, что самая твердая руда тает в кашу. Нет большего чуда на свете, чем мех из овечьей шкуры. Сожмешь раздутую шкуру — и через открытое сопло дунет в огонь ветер, и спящий уголь тут же раскалится неимоверным жаром.

— Да вы и сами можете видеть по ночам в Овенце и под Бабой огни сотни печей. Гляньте отсюда, как небо алеет от зарева.

— Король не желает отставать от римского войска, и мы все получили новое снаряжение. Разве мы не как римские легионеры? — кичился солдат Маробода. Он выхватил меч и любовно поворачивал его в отблесках костра.

— Верно, вы мужественно докажете свою храбрость, — молвил Ванек, — когда столкнетесь с легионами. Надеюсь, не будете вечно отступать перед римлянами, как доселе?

— Не разумеешь ты, Ванек, хитрости нашего короля, — повернулся предводитель воинов к паромщику. — Отступаем, правда — я сам был у Дуная, когда римляне хлынули на наш берег. Но считаю мудрым, что мы без боя отошли в глубь наших лесов. У Дуная мы бы вряд ли победили. Нас там было еще мало, и римляне бы потоком затопили наши земли. А теперь преимущество будет за нами!

— Какое же преимущество ты видишь в вечном отступлении?

— Такое преимущество, ты, непрозорливый: римляне вынуждены оставлять в каждом лагере гарнизон при складах, и тем себя ослабляют. Чем дальше идут они в нашу землю, тем труднее им снабжать свои легионы. Им приходится с трудом прорубать проходы в чаще. Мы же растем, отступая вглубь страны. Знаете ли вы, что лужичане и силезяне присоединились к нам совсем недавно, а могиляне, буковане, бобряне и кто их знает кто еще — только в пути к нам на подмогу? Мы при отступлении растем, доходим до своих старых лагерей, полных припасов, тогда как римляне день ото дня слабеют и утомляются.

— Истинно, Маробод мудр, и римляне тяжко поплатятся за свой дерзкий набег!

— На сей раз наш поход кончится лучше, чем тогда, когда наши деды бились за Рейном против великого Цезаря.

— Да, теперь мы отплатим римлянам за Яровита. Мораване и все свевы[10] будут отомщены...

— Спел бы ты нам сегодня, Памята, о той войне с Цезарем. Наши гости о славном короле Яровите, поди, и не слыхивали.

— Да, спой, Памята! Ты последний из тех, кто сражался в той несчастной войне, там и глаз потерял. Мы все будем тебя слушать.

Глаза старого гусляра загорелись.

— Ой, был и я когда-то молод, умел биться мечом и копьем... Да, великого Цезаря я видел и глаза лишился. Как давно это было! Двадцать одна зима мне была, когда в рядах свевских племен вместе с мораванами перешел я реку Рейн и встал под знамя нашего героя Яровита. Давно, воистину давно — нет уж средь вас очевидцев, — но я и поныне все как живое вижу, кровь в жилах закипает, сердце колотится, и песня рвется из горла — так слушайте же!

Памята бренькнул косточкой по своим гуслям с единственной струной из овечьей кишки и, подыгрывая себе, сперва вскрикнул протяжно: «Гей — го — ге-е-ей — эй-е-ей — о — гей!», словно пробуждая в себе давние воспоминания и приковывая внимание слушателей.

Затем начал он полунапевно-полуговорком свою героическую песнь о великой войне свевов с римлянами в далекой Галлии за Рейном.

«Туча черная встает над нивами,

Искры из нее сыплются, клубится она и хмурится,

Поднимается с гор и лесов Германии,

Со всех земель короля Яровита.

Катится вслед за солнцем окровавленным,

За Рейн бурный в Галлию широкую,

На земли и на народы дальние,

О коих певцы наши не пели,

О коих дети наши не слыхали...

Где ты? Где ты, римский воевода?

Где ты, Цезарь, вождь надменный,

Что легионы свои сгубить замыслил

В битве тщетной с Непобедимым?

На вороном скакуне Яровит гарцует,

На вороном со звездой белой во лбу.

Длинным мечом путь указует,

И как махнет — молнией полки правит.

Толпы валят за ним гурьбою.

Впереди дружина свевская едет,

Пешие рати по пятам ступают,

С возами, женами и детьми всеми,

И с семьею короля Яровита.

За ними ряды маркоманов наших

— Далеко разносится звон их брони.

Слева гудят леса живые;

Сквозь них пробиваются рати дружеские,

Толпы лужичан и семнонов

С полабами прочими в союзе.

А там, в дали необозримой, наконец

Рои тюрингов наших близятся

Путями, уже твердо утоптанными.

На правом крыле примкнувшие отряды

Союзных племен вперед стремятся:

Трибоки, с ними вангионы,

Дальше всех неметов рой с Рейна встает.

И так за вождем светлым валят

Потоком бурным, валом всесокрушающим,

Будто Германия извергла

Все живое из пущ своих темных,

От полабских дубрав к лесам рейнским...

За героем Яровитом свевским...»

Старый гусляр, захваченный воспоминаниями, запел на диво громко и вдохновенно. Слушатели впились в него глазами, полными горячего сочувствия, едва дыша. Памята нынче превзошел сам себя. Взволнованно пел он, так, как Ванек еще никогда не слышал. В своей долгой песне он вновь переживал ту великую несчастную битву, когда римскому Цезарю удалось навеки сломить грозного свевского короля Яровита.

Долго в ночи пел неутомимый старец, пока дрогнувшим голосом не закончил так:

«Король Яровит с битвы проигранной

С горсткой вернейших витязей бежит,

Падает на берегу и ожидает

Последний бой с лютым мечом римским.

Глядь! — челн в зарослях скрыт!

Тотчас наполнился и уже везет

Короля Яровита в Германию...

Страшная битва кончилась жестоко.

Яровита еле живого ведут —

Плачет, рыдает, стенает славный король,

— Проиграл великую державу, лишился всего,

Даже жен любимых потерял обеих,

Жен обеих и дочурок обеих,

— Розы две и бутона два свежих

На поле злом, на кровавом нынче...

Сокрушена сила свевских племен,

От Рейна осколки возвращаются,

И те остатки ратей окровавленных

По тропам плетутся темных лесов,

Губят, жгут, гнев свой изливают,

Меж собою свары зачинают.

Рушится, падая, свевская держава...

Яровит-король в Галлию шел,

Домой воротился лишь земан сирый...

Боги вечные, пошлите ему смерть,

Честную смерть в бою с врагом!

А мне же, певцу, горемыке,

Позвольте петь о нем во всех родах

Младым и старым, во славу имени его...»

Глубокий вздох прошел среди слушателей, когда гусляр умолк.

Никто не проронил ни слова.

Столата отбросила ворсовальную шишку, которой чесала волосы Беле, и крепко поцеловала ее.

Девочка слушала пение гусляра с истинным жаром. И ее предки бились там, в далекой земле за Рейном. Она желала римскому Цезарю поражения. Глядишь, и не было бы нынешних вечных войн с римлянами, столь ужасных!

Старый Памята передал кленовые гусли Зоране и устало подпер голову руками. Долгая, волнующая песнь порядком его истощила.

Бела принесла кувшин медовухи, чтобы он освежил горло.

Старец долго пил, а после поблагодарил девицу:

— Будь здорова, как вода,

Будь богата, как земля,

Будь красна, как весна!