Алексей Кирющенко. Актёр и режиссёр театра и кино, сценарист, продюсер. Режиссер украинского телесериала «Слуга народа», исполнитель главной роли в котором — актер Владимир Зеленский в 2019 году был избран президентом Украины. Родился 3 августа 1964 года в Харькове. Поступил в Днепропетровское театральное училище, не окончив которое уехал в Москву, где в 1991 году окончил актёрско-режиссёрское отделение Театрального училища им. Б. В. Щукина при Государственном академическом театре им. Евг. Вахтангова. С 1991 года снимается в кино. С 1991 по 2001 год работал актёром театра им. Вахтангова и режиссёром Театра на Таганке, Театра им. Рубена Симонова и театра «Содружество актёров Таганки»; в 2001 году стал художественным руководителем Театра комедии (Москва). С 2004 года заявил себя как кинорежиссёр. В 2015 году во время съёмок сериала «Слуга народа» получил вид на жительство в Украине.

* * *

В самом начале <Войнович появился в моей жизни>, когда мы в Щукинском училище делали отрывок <под руководством> Владимира Николаевича Коваля[6] — он взял что-то из «Чонкина», когда он в «Юности» вышел. Коваль принес отрывок с капитаном Милягой, мы распределили роли, сыграли. Я помню этот отрывок, потому что поначалу был не в чести у ректора Владимира Абрамовича Этуша, а после этого отрывка я остался в училище и стал любим. Я был бунтарем из набора Юрия Васильевича Катина-Ярцева, он <потом> ушел заведовать кафедрой актерского мастерства и отдал нас второму педагогу. А Этуш всех, кто <выражал недовольство> новым преподавателем, а я был в лидерах <этого недовольствах>, <выживал>. Он перед нами, <недовольными>, положил чистые листы: «Подпишите. А я уже сам буду думать — кого увольнять, а кого не увольнять». И у нас двадцать человек за профессиональную непригодность из училища уволили, я же был первым <кандидатом> на отчисление. Но благодаря этому отрывку из «Чонкина», роли Миляги, я остался. И <хотя бы> поэтому — благодарность Владимиру Николаевичу.

При этом отрывок, <с которого начинали>, мы затем <превратили> в дипломный спектакль. Я написал инсценировку (все лето писал), и мы сделали огромный учебный спектакль, на котором был Войнович: он выходил на сцену, и, насколько мне помнится, ему понравилось. А потом мы с моими однокурсниками во время работы на Таганке и после, объединившись в Московском театре комедии (нам дали подвал напротив резиденции патриарха Алексия), написали новую инсценировку. Помню, что в день постановки пришло известие об атаке на башни в Нью-Йорке, так что можно понять, что дело было 11 сентября 2001 года. С этим спектаклем, сначала без всяких «звезд» (потом мы ввели Гаркалина[7]), мы и всю страну объездили, и за рубеж выезжали — в Израиль, Финляндию, в Прибалтику, на театральные фестивали. Мы сделали такой большой и мощный спектакль, что он был постоянно востребован, и мы <в конце концов> просто устали его играть, как-то «выросли» из него. Но предложения сыграть продолжали поступать и года три-четыре после того, как мы окончили его ставить.

Он подошел ко мне, приобнял и говорит: «Долго за тобой следил, делаю вывод: ты фантасмагорист. Бог с тобой, делай что хочешь».

Премьеру играли в «Сатириконе». Войнович вышел на сцену после спектакля, а потом, зайдя за кулисы (была еще его супруга покойная), сказал: «Я этого не писал». Мы много импровизировали, но супруга его нас тут же помирила, потому что в принципе успех был <у зрителей огромный>. Она сказала: «Будем считать, что это импровизация на тему народного романа о Чонкине», и <Войнович согласился>.

Затем мы вместе с моим другом Сашей Карповым, сыгравшим кладовщика Гладышева, сделали инсценировку для кино. Хотя, по-моему, мы к кино подошли неправильно, потому что очень сложно экранизировать литературное произведение. Весь смак как раз в описании, в аранжировке. Ну и построение <литературного произведения> не очень киношное. Но <тем не менее> у нас получились четыре серии в деревне, а четыре — в городе. Главным героем стал уже не Чонкин, а капитан Миляга. И надо было как-то варьировать и поддерживать эту интригу. Снимали в Тарусе, в Калужской области, Владимир Николаевич приезжал не раз — уже с новой женой, показывал ей.

Однажды он приехал в день, когда моя младшекурсница Маша Аронова играла Люшку. И так как это было вдоль и поперёк переписано, были даже сцены вообще не его, а продюсеры пригласили Войновича, не предупредив меня, то я очень волновался. Он вместе с супругой провел с нами весь съемочный день, улыбался, был благодушен. Потом сели ужинать. Я боялся ему в глаза посмотреть, потому что он-то привез супругу, чтобы показать ей экранизацию своего произведения. И он помнит, что он сам написал. А там — ни его сцен нет, ни текста… Он подошел ко мне, приобнял и говорит: «Долго за тобой следил, делаю вывод: ты фантасмагорист. Бог с тобой, делай что хочешь». И дал мне такой карт-бланш. Потому что, правда, мы многое досочинили — тот же допрос Миляги, который буквально на полстраницы в романе, а у нас он идет семь минут…

Есть такая крылатая режиссерская фраза: хороший автор — мертвый автор. В смысле, что человек умнеет на одну книжку, которую прочел. Поэтому я в <авторском произведении> купаюсь, я авантюрно должен что-то <свое сделать>, как актеры любят говорить: «Чем будем удивлять?». Поэтому ты их чем-то удивляешь, заводишь. Я считаю, что результат репетиций <работает как> бумеранг. А атмосфера репетиций — она результат уже самого произведения, спектакля или кино.

Еще был смешной случай. В романе арестованных нквдешников выгнали работать на поля, и они выдали большие показатели, потому что работали мужики, <а не бабы>, не в пример другим колхозам. И председатель колхоза, потрясая этими показателями, говорит <счетоводу, который их ему принес>:

— Ты какие цифры показываешь?

— Ну, такие, какие есть.

— Да ты с ума сошел? Не надо таких цифр. Мне давай такое, как и у соседей. Как в «Заветах Ильича», «Дороге Ворошилова»…

Не хватало <названия> третьего колхоза, для рифмы. Мы решили — «Красная Вобля»: <название появилось> от реки Вобли, которая протекает по дороге в Рязань (мы туда часто ездили на гастроли); я подумал, что и колхоз такой мог быть — «Красная Вобля». Войнович подошел и говорит: «Ну, Леша, это уже совсем. „Вобля“, „Красная вобля“ — ну откуда это? „Заветы Ильича“, „Дорога Ворошилова“, но „Красная Вобля“ — давай поменяем». Отвечаю:

— Я не против. Давайте поменяем.

— Ну, а что тогда, давайте вспомним.

— Это вам вспомнить надо — что в то время было популярно.

— Что-то такое древнерусское могло быть.

— Рать, «Красная рать».

Такой вот диалог получился. <И решили: «Красная рать»>. Войнович доволен, сидит у монитора рядом со мной, <наблюдает>. И тут актер, <играющий председателя>, говорит: «Не надо мне таких показателей, нас с тобой расстреляют, ты понимаешь? Бери пример с „Заветов Ильича“, „Дороги Ворошилова“, „Красной рати“». На что счетовод отвечает: «Да как же можно с рати брать пример!?» Реприза получилась гораздо сильнее — по КВНовски и анекдотично: «Да как же можно срать и брать пример». Если было бы «Да как же можно с „Вобли“ брать пример», это так не звучало бы. Войнович на это: «Да ну вас, у вас все перевернется». Ведь он считал «Чонкина» глубоко философским произведением. Я ему всё тыкал в название: «Мастер, ну написано же — „роман-анекдот“». А он отвечал: «Это для КГБ, а на самом деле это глубоко философское произведение». Причем я думаю, что если первый «Чонкин» — это привет «Ревизору», то второй «Чонкин», которого мы тоже собирались инсценировать, это был такой Сухово-Кобылин, драма «Дело». Хотя не знаю, до какой степени Владимир Николаевич театрал, никогда за ним этого не замечал, для театра он, кажется, не так много работал. Но он такой сомневающийся человек, хотя очень жизнерадостный.

…Мы наснимали материала на десять серий, хотя нам заказывали восемь. Но дилетанты-продюсеры стали потирать руки, думая, что «десять — значит, больше заработаем, больше продадим».

Я повелся и отмонтировал десять серий. И оказалось много «воды», которая на монтаже должна была, конечно, исчезнуть: всегда снимается процентов десять лишнего материала.

У нас двадцать человек за профнепригодность из училища уволили, я же был первым кандидатом на отчисление. Но благодаря отрывку из «Чонкина», роли Миляги, я остался.

После того как я уже ушел на другой проект, продюсеры принялись продавать этот материал, и им сказали: «Дурака не валяйте — сократите». И они без меня две серии сократили, оставив ровно то, что я хотел бы, наоборот, сократить… Где-то лежат эти видео-пленки-«бетакамы», которые мне хотелось бы перемонтировать, потому что этот фуфаечный, якобы сапожный юмор, который дорогого стоит, — его нужно, конечно, концентрировать, а убрать галиматью, <которая осталась>, «воду».

Продюсеры же поступили так, как поступили. Они всегда правы: кто платит, тот и заказывает музыку. <В результате> я с ними сильно поругался, со многими не разговариваю: мне обидно, потому что мы работали от всей души — не только я, а вся группа; мы жили этим и любили это. А продюсеры хотели получить от нас такой «лайт»-вариант, а не <настоящий> гротеск, который оскорблял их скрипичные мозги. Они такие эстеты большие были, и вот это их эстетство довело их до цугундера, хотя можно было все спасти — при том, что я бы это сделал без всяких денег.

…Помню, как я монтировал Чонкина, а рядом со мной монтировал Ренат Давлетьяров (по-моему, «Любовь-морковь»), и Федя Бондарчук что-то монтировал. Федя часто приходил отдохнуть от монтажа и говорил: «Покажи». И ухахатывался, с удовольствием смотрел на Чонкина, на монтаж, смотрел сцены и, отсмеявшись, говорил, что это не пустят никогда, что ни первый, ни второй каналы это не покажут. Он знал больше о том, что там <происходило> в кремлевских кулуарах, в сознании людей. Во-первых, отношение к Войновичу. <Нужно учитывать> вектор, который задал наш президент, служивший в КГБ: <эти люди> не любят Войновича, и до сих пор это есть. И не взяли — ни первый, ни второй, и не третий канал. Правда, <нашего «Чонкина»> транслировал Рен ТВ — раз пять или шесть, показывали каждый год чуть ли не в День Победы (или 1–2 мая); таким «нон-стопом», с утра до вечера.

А еще мы продали «Чонкина» в Украину, на телеканал «Интер», которым руководил мой друг Лёня Мазор (там же был и Володя Зеленский[8]). Но у меня осталась боль по поводу этого кинопроекта — в отличие от спектакля, потому что спектакль был художественно целостным, гармоничным, люди (зрители) запоминали фразы, мы постоянно ездили в Екатеринбург и <выступали еще> в пяти-шести городах с 19 по 25 февраля. В холле выступал военный оркестр, и наливали «боевые» 50 грамм. В Екатеринбурге и на Урале нас особенно любили. Я рассказываю это к тому, что мы с «Чонкиным» и в Израиле были, и в Финляндии, на фестивале в Прибалтике сразу после училища, но <именно> на Урале нам зал не давал играть: люди знали каждую реплику, подсказывали. Люди смаковали «Чонкина», женщины дарили мужьям и любимым билеты на спектакль на 23 февраля, приезжали за 300 километров в Екатеринбург. Причем в первый раз, когда мы приехали с «Чонкиным» в Екатеринбург, тамошняя патриархия <пыталась помешать> нам поставить спектакль: там считали, что «Чонкин» — это унижение чести и достоинства русского солдата. Хотя изначально персонаж Чонкина — это Иван-дурак, сказочный персонаж, хотя и боевой — такой, который выиграл войну, находясь в окружении этих «вурдалаков», этой нечисти. По сути это высоко моральное произведение — такие острые сцены в НКВД, такой показ армии и вот этих дебилоидов: в головах тупые уставы, тупые темники и ура-псевдопатриотические лозунги — конструкция, которую Войнович изничтожил в этом романе. Это их — <тех, кто противился показу спектакля>, конечно, выбешивало, потому что, как оказывается, <состоялся> возврат именно к этим постулатам. И я сегодня вижу такую же реинкарнацию. Закон не работает, вот и все. И еще есть разрыв, огромнейший разрыв — пропасть между <обычными людьми> и богатыми, олигархатом. Нет среднего класса. Деньги должны скопиться не у одного процента, а у 30–40 процентов.

Мы с «Чонкиным» и в Израиле были, и в Финляндии, на фестивале в Прибалтике сразу после училища, но именно на Урале нам зал не давал играть: люди знали каждую реплику, подсказывали.

…Фактически <у меня с Владимиром Николаевичем было не <более> десяти встреч. Но это целый период моей жизни. И — теплота от этого человека. Я бы никогда не подумал, что такой добрый человек может писать такие остро сатирические, потрясающие вещи — таким эзоповым, жестким языком. Потому что обычно большие комедиографы в жизни очень желчные, потому что (даже про себя говоря) профессия накладывает отпечаток: ты становишься циником, саркастичным, желчным человеком. Войнович — не в пример, про него этого не скажешь. Я потрясен им.