Неделю до следующей встречи в подвале Богдан провёл суматошно. В понедельник заболела мама. Подхватила какой-то вирус, температурила и совсем ничего не могла делать, даже до кухни за чаем добредала с трудом. Так что приходилось после школы бежать домой, разводить морс, что-то готовить на обед и ужин, в первую очередь себе, потому что мама почти ничего не ела, а только пила и спала. Она всё время гнала его из своей комнаты, пряталась под одеяло, когда он заходил, и велела взять в аптечке таблетки – «пей для профилактики». Богдан погуглил название и выяснил, что это лекарство все кому не лень называют «фуфломицином».

– Мам, пишут, что они ни от чего не помогают! – крикнул он через приоткрытую дверь. – Может, не надо? Я вроде здоров.

– Ну что, тебе трудно, что ли? – ноющим гнусавым голосом отвечала мама. – Вреда от них точно не будет, пей давай. И дверь закрой, а то я за тебя волнуюсь, и мне ещё хуже становится. У меня тут морса три литра, литр капель для носа и полкило всяких лекарств, всё нормально.

Было что-то странное в таком устройстве их домашнего мира, словно мама и Богдан на время поменялись местами: мама стала маленькой, а он взрослым. Чтобы немного утешить маму-девочку, Богдан затеял шоколадное печенье. Но что-то пошло не так, тесто не держало форму, и вместо симпатичных кругляшей с красивыми трещинками получились бесформенные лепёшки. Правда, на вкус они оказались вполне ничего, и одноклассники смели их моментально, даже крошек в контейнере не осталось.

– Ты бы, наверное, вылизал эту коробку, если б смог, – Кашемирова с презрением смотрела, как Семён высыпает остатки печенья в разинутый рот.

– Ага! – Парамонов довольно почавкал. – Боюсь только, что голова застрянет. О, вот чего я ещё боюсь, кроме шампиньонов! А-а-а, ужас-ужас! А ты, Кашемирова, чего боишься? Что распухнешь от печенья и перестанешь влезать в своё шикарное пальто?

Тема страхов так или иначе всплывала в разговорах всю неделю, в основном в шутливой форме. Богдану это было неприятно, он тайно обижался на всех остряков за Василису, хотя сама она к насмешкам относилась равнодушно и вела себя как обычно. Почти как обычно. После того, как в субботу вечером он сел рядом, что-то между ними изменилось, совсем чуть-чуть, но изменилось. Или он это нафантазировал? Нет, убеждал он себя. Василиса иначе с ним здоровалась, иногда задерживала на нём взгляд, чаще улыбалась и даже сама подошла к учительскому столу, когда Богдан выставил на него печенье. Взяла одну штуку, откусила и сказала: «Очень вкусно. Большое спасибо… твоей маме».

Эта пауза – между «спасибо» и «твоей» – была такой маленькой, что на неё никто не обратил внимания. Но Богдан заметил и, сам себе удивляясь, обрадовался вместо того, чтобы испугаться. И подумал о том, что теперь у него есть ещё один повод поговорить с Василисой не на бегу: рассказать ей о том, почему он так любит печь.

Он и сам это понял относительно недавно. Мама вдруг вспомнила, что, когда Богдану было лет семь-восемь, она какое-то время сидела без работы. Алиментов, которые платил отец, хватало на самое необходимое, но на магазинные сладости мама их тратить не хотела и начала почти каждый день печь домашнее печенье, шарлотки, кексы. Самые простые, без всяких дорогостоящих ингредиентов. Богдана с кухни она не выгоняла, а, наоборот, всегда просила помочь: смешать муку и сахар, раскатать тесто, вырезать из него специальными формочками звёзды, полумесяцы, лошадок и ёжиков. «Тебе это очень нравилось: и с тестом возиться, и мои рассказы слушать. Потому что я обязательно придумывала для тебя всякие истории – смешные или немножко страшные. – Мама отрéзала ещё ломтик орехового кекса, который как раз испёк Богдан, и с удовольствием откусила. – Объедение! Получается, я нечаянно вырастила себе домашнего кондитера».

Он расскажет об этом Василисе, и она его поймёт, обязательно поймёт! А потом он признается всем остальным, и плевать, что они подумают. А может быть, он даже не будет ничего откладывать и сделает это в пятницу, после занятий в театре. Потому что он решил: в этот раз соберётся с духом и попросит у Василисы разрешения проводить её домой.

Маме к пятнице стало чуть лучше, но ей понадобилось строго определённое полоскание для горла, и Богдан после школы обошёл три аптеки в его поисках. Потом давил толкушкой клюкву для морса и кормил маму обедом. Она съела три ложки супа и полмандарина, на уговоры снова реагировала попытками выгнать его из комнаты и из квартиры, потому что пора и «вообще, нечего тут бациллами дышать».

О театре мама знала, как и о том, что он туда собирается в пятницу. График занятий обсуждали в чате всю неделю, энергично и яростно. Не обошлось без подколок и взаимных обвинений.

– Три раза в неделю надо, иначе ничего не успеем.

– А учиться когда?

– Ха, можно подумать, ты только и думаешь об уроках! Быстренько наляпаешь ошибок и в танчики свои режешься.

– Молчи, женщина. Тебе не понять путь воина.

– Сам молчи. Три раза в неделю надо собираться.

– Думаю, для начала двух хватит. Может, ещё и не получится ничего.

– Не получится?! Пораженцы вы. И слабаки.

– Челы, давайте жить дружно, а? Я за два раза, а там как пойдёт.

– Два. Мы даже ещё не выбрали, что будем ставить.

– А это тема, кстати. Предлагаю Вильяма нашего Шекспира.

– Быть Шекспиру или не быть? Зис ис зе квешн![2]

– Не надоело паясничать?

– Я серьёзен как никогда.

– Два раза. В среду и пятницу. Или в субботу.

– И я за два.

– И я. У меня репетиторы.

– А у меня младшая сестра, которую нужно забирать из сада. Два.

Марта почему-то молчала. Богдан в обсуждении не участвовал, ждал, когда хоть что-нибудь напишет Василиса. Наконец в пятницу утром в чате появилось её сообщение:

– Я могу только в пятницу и субботу. Но вообще, как вы решите, так пусть и будет.

И эмодзи «солнышко».

В театр Богдан всё-таки опоздал, хоть и ненамного. Все уже были там, и Василиса тоже расставляла вместе с остальными стулья возле паласа – не в кружок, как в прошлый раз, а амфитеатром с одной стороны. Марта, как и обещала, принесла несколько небольших твёрдых подушек, кто-то притащил несколько старых пледов. Их тоже разложили по краю паласа.

Когда всё было готово, народ начал рассаживаться. Василиса, словно нарочно, заняла крайнее в ряду место и, посмотрев на Богдана, почти незаметно кивнула. И он, будто делал это всегда, спокойно прошёл и сел рядом. Кашемирова, скорчив непонятную рожу, что-то коротко шепнула сидящей рядом Полине, но та отмахнулась и с обожанием уставилась на Марту, которой поставили стул чуть поодаль, с другой стороны паласа.

– И снова здравствуйте, – Марта улыбнулась. – У нас хорошие новости. На неделе ко мне подошли несколько человек со своими предложениями. И сегодня я с удовольствием представляю вам нашего художника по костюмам. Это Ира.

Ира, как всегда смущаясь, опустила голову.

– А ещё у нас появились бутафор и художник сцены – Самир и Руслана. По-моему, это отличная новость. Позже нам понадобятся свето– и звукооператор, и надеюсь, кто-нибудь надумает заняться этим ответственным делом. Вообще, сегодня много чего нужно обсудить, но давайте после перерыва. А сейчас предлагаю поиграть.

– В прятки? В салочки? В карты? – Семён подпрыгивал на подушке, изображая нетерпение.

– Нет, не угадал, – Марта жестом попросила Парамонова успокоиться. – Кажется, эту игру иногда называют «ассоциации», но мы с моими друзьями говорили «крокодил». Не спрашивайте почему. Сама не знаю и даже не помню, откуда это название взялось. Знаете такую? Один человек изображает что-то или кого-то, а остальные отгадывают. Мы обычно делились на две команды и соревновались, кто больше отгадает. Но у нас с вами другая задача, так что каждый будет сам по себе: сам придумывает, сам показывает, сам пытается сделать это максимально точно и выразительно.

Первой вызвалась Полина. Вышла на середину паласа, подняла воротник свитера, легла, изогнувшись. А потом резко подняла верхнюю часть тела, отвела назад голову и зашипела.

– Кобра! – выкрикнули сразу несколько человек, а Марта зааплодировала.

Когда румяная от удовольствия Полина упорхнула на своё место, Василиса и Богдан обменялись взглядами, оценив и фантазию, и гибкость, и точное, резкое движение готовой к атаке змеи.

Следующим неожиданно вышел Седов. Задумался на секунду, сбегал в предбанник и вернулся оттуда в верхней одежде. Встав лицом к «публике», выставил вперёд левую ногу, левую руку отвёл за спину, а правую сунул в распахнутую на груди куртку. Когда Седов чуть склонил голову и печально посмотрел в пространство, Марта хихикнула, а кто-то из девчонок тихонько сказал: «На кого-то похоже, а на кого? На кого?» Седов тем временем стоял совершенно неподвижно, только безумно вращал глазами, пытаясь посмотреть то на своё левое плечо, то на правое, то куда-то вверх.

– Ну что? Догадались? – не выдержала Марта. – Ну, давайте же! «Я памятник себе…»

– Пушкин! Памятник на Тверской! Памятник Пушкину! – раздалось из разных углов.

Седов кивнул, с достоинством поклонился и направился на своё место.

– Я только не поняла, чего ты глазами так ворочал, – пробурчала Кашемирова, недовольная, кажется, успехами Игоря.

– А это он голубей гонял, которые на него гадили, – засмеялся Семён, и остальные тоже захихикали.

– Седов только памятник и мог изобразить, с его-то самодовольством, – буркнул Богдан Василисе.

– Да ладно, чего ты, – она примирительно улыбнулась, – хорошо же получилось.

– Хорошо, да, но всё равно.

Богдан нервничал. Ему не хотелось выходить перед всеми, что-то изображать и, возможно, опозориться. К счастью, и не пришлось: народу было слишком много. После Седова на палас выходили поочерёдно Сáфия, Руслана, Василиса, Самир, Елисей, Кашемирова (она изобразила кошку, и мурлыкала очень натурально). У кого-то получалось очень хорошо, другие справлялись на троечку, но веселились все от души. Парамонов, когда его призывали выступить, вопреки ожиданиям всё время отказывался: «Я ещё не придумал, подождите». Но потом вдруг вскочил и, не дождавшись, пока Кашемирова освободит ему импровизированную сцену, плюхнулся на живот, раскинул руки и ноги крестом и зажужжал.

Ира так хохотала, что начала икать, а Самир скатился с подушки на пол, прижал руки к животу и всхлипывал. Марта, вытерев слёзы, объявила слабым от смеха голосом:

– Так, давайте-ка сделаем перерыв, чайку попьём и восстановим дыхание. А потом спокойно сядем и поговорим. Семён, ты, пожалуйста, больше пока ничего не изображай, а то мы тут все умрём от хохота.

– А-а-а, я не могу! Вы видели? – Кашемирова, раскрасневшаяся и какая-то взъерошенная, подошла к Богдану и Василисе, которые тоже всё ещё всхлипывали от смеха. – Как он валялся там, как жужжал, как шевелил задницей! Я чуть не сдохла от смеха! Кричу: «Это Карлсон, Карлсон!» – а он всё жужжит, а потом начал кричать «пиу-пиу» и плеваться.

– Да видели, видели, – Василиса встала, улыбаясь, пригладила Наташины волосы, – дать тебе расчёску?

– Да нормально, и так сойдёт, потом причешусь, – Кашемирова отстранилась, будто прикосновения Василисы были ей неприятны. – Васильев, а ты почему не стал играть? Изобразил бы нам что-нибудь. Например… Ромео. Или даже Джульетту.

Богдан, сделав вид, что не понял намёка, ответил спокойно:

– Просто не успел. Да и куда мне после Парамонова с его боевым дроном?

– Боевой дрон! – снова закатилась Кашемирова и наконец оставила их в покое.

Вокруг суетился народ, шастал туда-сюда со стаканами. В предбаннике хохотала Кашемирова и без конца пищала «пиу-пиу». Парамонов разливал чай, то и дело покрикивая: «А вот кому чайку от боевого дрона? Бодрит, спасает от облысения и обостряет творческие способности!» «Какое облысение, балда», – смеялась Полина, а Самир похохатывал басом.

– Его Марта, что ли, заставила дежурить на кухне? – удивился Богдан. – В наказание за прошлый раз?

– Нет, сам вызвался. Наверное, на радостях. А ты чаю хочешь?

Богдану хотелось, но он чувствовал, что надо отказаться.

– И я нет. – Василиса откинулась на спинку стула. – Давай просто посидим, ладно?

Никому до них не было дела, и это равнодушие и не касающаяся их суета не пугали, не раздражали, наоборот, защищали и становились убежищем. Богдан уже почти собрался сказать, что понял про «Одиночество», но она продолжила:

– И помолчим.

Хорошо, помолчим. Богдан повернулся спиной к стулу Василисы, посидел немного и откинулся назад, опершись спиной и затылком о её ногу. Он не понимал, как на это решился, и был готов ко всему: что она оттолкнёт его, или просто встанет, или даже закричит, но она только вздохнула, еле слышно, с каким-то радостным удивлением. Они сидели, молчали, и это было странно, и легко, и немного тревожно.

Через несколько минут все стали потихоньку возвращаться на свои места. Поймав на себе несколько взглядов (удивлённый Самира, смущённый Сáфии, мрачный и тяжёлый – Седова), Богдан засуетился, начал поправлять подушку, на которой сидел, и в результате оказался дальше от Василисы, чем во время игры в «крокодила». От этого он занервничал ещё сильнее, поднял голову, чтобы заглянуть Василисе в лицо, но она смотрела только вперёд, на Марту, которая заняла свой стул и начала говорить.

– Все отсмеялись? Ну и хорошо. Теперь нам нужно заняться не такими весёлыми, но не менее важными и интересными вопросами. Прежде всего – график наших занятий. Я видела ваше обсуждение в чате и согласна с теми, кто предлагает пока встречаться два раза в неделю. И ещё мне кажется, что пятница и суббота подойдут идеально.

– Это потому, что так удобно Юрченко? – в голосе Кашемировой Богдан не расслышал злости, но ревность там точно была. И ещё что-то. Зависть?

– Мне тоже так удобно, – Богдан вскинул голову и посмотрел на Кашемирову с вызовом.

– И мне, – неожиданно поддержал Богдана Седов.

Марта успокаивающе взмахнула рукой:

– Скажу вам честно: мне бы хотелось, чтобы Василиса смогла ходить. Но это не главное. Мне кажется, что встречи накануне выходных – это действительно хорошая идея. Да, в субботу у вас есть уроки, но их меньше, чем в другие дни. В конце концов, какие-то задания можно сделать заранее. Мы тут тоже будем кое-чему учиться, и два занятия подряд дадут возможность, так сказать, закрепить материал. И вот ещё что: мастерская – в нашем полном распоряжении. Если нам понадобится дополнительно встретиться посреди недели, мы всегда сможем это сделать. Ну что, согласны на пятницу – субботу? Кто согласен, поднимите руку, пожалуйста. Уже пятеро, семеро, кто ещё? Все? Отлично! Тогда продолжаем. Есть ещё как минимум два важнейших вопроса. Во-первых, я бы хотела, чтобы у нашего театра появилось название. Нет-нет, сейчас предлагать ничего не надо, подумайте хотя бы до завтра. Дайте волю фантазии, хорошо?

– А я знаю, что будет «во-вторых»! – Парамонов, получивший сегодня свои пятнадцать минут славы, никак не мог угомониться.

– Подозреваю, что не только ты, – Марта кивнула. – И да, ты совершенно прав: нам нужно выбрать пьесу для постановки. У меня есть одна идея, но сначала я хочу послушать вас.

– Стендап! – Парамонов заорал, как бешеный осёл, и даже икнул в конце.

– Ты предлагаешь нам встать? – ехидно осведомилась Полина, хотя, конечно, поняла, что Семён имел в виду.

– Очень смешно! – он скорчил гримасу Полине и уставился на Марту. – Марта Валентиновна, давайте сделаем стендап! Это круто и вообще сейчас популярно. Можно даже создать канал на ютьюбе и выкладывать туда наши ролики.

– А ты, конечно, будешь там главной звездой, – съязвила Кашемирова, а Полина и Седов почти одновременно скептически хмыкнули.

– Вообще, это неплохая идея, – осторожно начал Самир и тут же высказал сомнение: – Но, боюсь, кроме Семёна, вряд ли кто-то с этим справится.

– Я помогу! – Семён не сдавался, хотя по постным лицам окружающих уже можно было догадаться, что идея провалилась.

– Ага. Выведем на сцену эскадрилью боевых дронов. Ляжем, расставим конечности, будем шевелить попами и орать «пиу-пиу», – последние слова Кашемировой утонули в общем смехе.

– Ну и ладно, – Семён обречённо махнул рукой, но, кажется, был доволен тем, что его выступление снова вызвало всеобщий восторг.

Марта всё это время молчала, только улыбалась с загадочным видом. Богдан был уверен, что она уже всё решила и только ждёт подходящего момента, чтобы предложить свой вариант. И, конечно, все в итоге примут именно его. И зачем тогда терять время и что-то говорить? Он поделился бы своими мыслями с Василисой, но она по-прежнему смотрела только вперёд и даже, кажется, сдвинулась на стуле, чтоб быть от него подальше.

– А я в фотоальбоме у родителей видела фотки, – начала вдруг Руслана, которая большей частью молчала, даже в школе; но не из робости, как Ира, а потому, что просто была не из болтливых. – У них тоже был студенческий театр. И один из спектаклей по пьесе Леонида Андреева «Любовь к ближнему».

– О! Андреев – это тот, про которого Толстой сказал: «Он пугает, а мне не страшно»?

– Именно тот, Полина, – Марта одобрительно кивнула. – В дневниках Толстого такой фразы нет, поэтому, возможно, цитата неточная. Но многие современники именно так формулировали отношение Льва Николаевича к творчеству Андреева. Кто-то, кроме Полины, ещё читал его?

– Я, – как на уроке, подняла руку Василиса. – Но только рассказы, а эту пьесу нет.

– А что, она правда страшная? – Семён снова оживился, вытаращил глаза и оскалил зубы. – Про зомбаков?

– Нет, – улыбнулась Марта, – совсем не страшная. Хотя как посмотреть. Руслана, расскажешь? Ты, наверное, прочитала?

– Ага. Смысл вкратце такой: хозяин одного отеля в горах нанимает молодого человека, чтобы тот развлекал публику.

– Аниматором, что ли? – спросил Седов.

– Ну, можно и так сказать, если перенести историю в наше время. В общем, этот парень стоит на скале и то ли собирается броситься вниз, то ли просто может свалиться в любой момент. В отель начинает валить народ, в том числе пресса. Все делают вид, что страшно за него переживают, но на деле только и ждут, когда он упадёт и разобьётся. А то, что его нанял хозяин отеля, выясняется только в самом конце, причём все этим страшно разочарованы.

– Спасибо, Руслана. А история, кстати, вполне современная, да? Про лживую прессу, про показную любовь к ближнему и жажду скандала.

– А давайте её переделаем? Сейчас это модно. Я видела несколько таких спектаклей и фильмов. – Полину поддержали ещё несколько человек и стали вспоминать названия.

– Можно, да, – задумчиво согласилась Марта. – Будет, конечно, непросто, но теоретически… У кого-то ещё есть предложения?

После этих слов народ разрезвился не на шутку. Предлагали Чехова, Островского, детские сказки («Буратино» и «Чебурашку»), Шекспира (от «Ромео и Джульетты» до «Укрощения строптивой», причём строптивую вызвался играть Парамонов). Вспомнили даже о мюзиклах, после чего Парамонов провыл какую-то строчку на английском, которую никто не опознал.

Марта веселилась вместе со всеми, но в конце концов напомнила, что там, наверху, поздний вечер, а завтра всем в школу.

– Спасибо вам! Я, честно говоря, даже не ожидала, что будет столько предложений, да ещё таких разнообразных. Окончательное решение я пока принять не готова, тем более что не рассказала вам о своей идее. Я только очень вас прошу: не отвергайте сразу. Подумайте. Можем обсудить – сразу или потом. Договорились? Так вот. Шекспир, Чехов и Буратино – это, конечно, неплохо. Но стоит ли начинать с таких больших, сложных и всем известных вещей? Может, мы придумаем что-то совсем новое и совсем своё? Придумаем и напишем сами.

Все притихли. Даже Парамонов задумался, хоть и ненадолго.

– Я думаю, можем. Но вы говорите: мы. То есть будем писать все вместе? Передерёмся же! – Он хмыкнул и посмотрел по сторонам. Полина, Кашемирова и Седов согласно закивали: да, точно поубиваем друг друга.

– Мы передерёмся ещё до того, как начнём писать. Надо же ещё тему выбрать, придумать персонажей и сюжет, – Полина с сомнением пожала плечами.

Богдан всё ждал, что скажет Василиса, но она замерла на стуле, словно решила прикинуться ещё одной железякой. Ну и ладно. Пусть.

– Марта Валентиновна, у вас наверняка есть решение, да? Вы же всё уже придумали? Скажите! – Богдан через силу улыбнулся.

Марта держала паузу, как и положено в театре. Только обводила взглядом всех по очереди, пытаясь, наверное, предугадать реакцию на своё предложение.

– Ладно, – она глубоко вздохнула, будто наконец решилась, – нечего время тянуть. В общем, мы в нашем студенческом театре один раз написали пьесу. Вместе. Но писали её частями: каждому был назначен персонаж, и нужно было придумать его монолог. А после всё соединили. Писали мы, кстати, о ядерном апокалипсисе, – Марта усмехнулась, – но сейчас это неважно, тем более что пьесу мы так и не поставили, как-то не сложилось. Лучше вернёмся в день сегодняшний. Я всю прошедшую неделю размышляла о том, что сказала Василиса: точнее всего о человеке говорят его страхи. И я почти уверена, что вас эта тема тоже зацепила.

И снова Василиса ничего не сказала, только опустила голову. Богдан видел, как она сцепила лежащие на коленях руки и сжала их так сильно, что побелели костяшки.

– Так вот, я подумала: а если каждый расскажет о том, чего он боится? Честно, конечно, иначе нет никакого смысла. И мы сделаем из этого пьесу. Она будет небольшой, но только нашей. Не похожей ни на одну другую.

Все молчали, даже Парамонов. Ковырял пальцем дырку на джинсах и смотрел на одну из железяк.

– Не знаю, – нерешительно начала Полина, – сама по себе идея, конечно… Вообще-то, идея – просто бомба. Ну честно! Народ, представляете, как может получиться? А? – Она, как и Марта несколько минут назад, обвела взглядом присутствующих. – Но я, например, совсем не уверена, что смогу вот так, с бухты-барахты рассказать, чего я боюсь. Я, может, даже с близким другом таким не поделилась бы. А тут – всем, кто будет сначала это читать на бумаге, а потом смотреть как спектакль.

– Да уж, – Седов так задрал голову, что почти уставился в потолок, – получится, что ты сам себя подставляешь, признаёшься в том, что раньше скрывал от всех. Фактически сам себе копаешь могилу. Потому что совсем не факт, что не найдётся желающих над тобой поиздеваться. Кто может дать гарантию, что этого не случится? И никакое водяное перемирие не поможет.

Все снова замолчали. Лицо у Марты было грустное, и она, кажется, уже готова была сказать «раз вам идея не нравится, то придумаем что-нибудь другое», как вдруг подала голос Василиса.

Она даже встала и, глядя куда-то в угол, негромко сказала:

– А если сделать так, чтобы нельзя было определить, кто что написал? Просто безличные листы с текстом, без подписи.

Снова села, сложив руки, и замерла.

– Слушайте, а правда! – Полина на секунду застыла с разинутым ртом, а потом затараторила: – Писать от руки, конечно, нельзя. Во-первых, почерк, во-вторых, типичные ошибки. У нас тут некоторые никак не могут научиться правильно писать слово «вообще» и деепричастные обороты выделять с двух сторон. Заметьте, я не называю фамилию, хотя все знают, что это Парамонов. Так. По электронной почте тоже нельзя, потому что… Ясно почему. Значит, нужно просто набрать на компе и принести распечатанный листок. Таймс нью роман, двенадцатый кегль, полуторный интервал. И всё!

– А сдавать потом как? Марте Валентиновне в руки? И в маске, чтобы она не узнала, да? – Кашемирова хотела пошутить, но тон получился скорее издевательским.

– Ну это вообще не проблема. – Полина всё уже придумала и была собой страшно довольна. – Договоримся, куда класть листочки. У нас в кабинете литературы есть шкаф, можно туда.

– Ладно, предположим. Это всё можно решить. А если я ничего не боюсь? – Парамонов торжествующе оглядел присутствующих. – Вот вообще ничего! Я ржу, даже когда смотрю ужастики. Все ведь поняли, что про шампиньоны – это шутка была?

– Тоже мне проблема, – Полину выступление Семёна не смутило, – можешь вообще ничего не писать.

– Или написать, чего ты боялся раньше, – тихо сказала Ира. – Мне кажется, в детстве все чего-нибудь боялись: темноты, громкого шума или, например, собак.

– Точно! – поддакнула Кашемирова. – Я всегда начинала орать, когда видела одну бабку из дома напротив. Ужас какая страшная была: старая, сгорбленная, вылитая Баба-яга. И ты, Парамонов, тоже вряд ли родился таким бесстрашным.

Богдан никак не мог определиться со своим отношением – и к идее Марты, и к энтузиазму Полины. Боялся ли он чего-нибудь? Наверное, да, как все люди. Но ему даже думать не хотелось в эту сторону. Несформулированные, не облечённые в слова, страхи прятались глубоко внутри и потому казались не такими уж страшными. Но кто знает, до каких размеров они вырастут, если их за шкирку вытащить на белый свет, да ещё и предъявить окружающим? Ему также казалось, что и Василиса была не рада такому развитию событий. Это, конечно, было странно: сама натолкнула Марту на подобную мысль, сама придумала, как решить проблему с анонимностью, а теперь сидит, будто её всё это вообще не касается.

Зато Марта сияла, улыбалась во весь рот, как какой-нибудь мультяшный герой.

– Знаете, я очень-очень рада! Вы просто не можете представить, насколько! – Она не смогла усидеть на месте, вскочила со стула и стала расхаживать вдоль края паласа, как делала в классе, когда читала наизусть стихи или просто была чем-то сильно увлечена. – Мне очень нравится идея Полины… или это Василиса предложила? Да, Василиса. Что можно сделать рассказы анонимными. И про шкаф в кабинете тоже хорошо придумали. Полина, это просто отличная мысль! Я положу там папку, хорошо? И буду ждать неделю. Сколько соберётся текстов к следующей пятнице, столько и будет. И конечно, никто никого не станет заставлять. Напишут только те, кто захочет. Игорь, – Марта остановилась напротив Седова, – по поводу «подставляться». Знаешь, мне кажется немного странной такая постановка вопроса. Если мы не готовы друг другу доверять, то зачем мы вообще здесь собираемся? И я хочу предупредить: если кто-то хоть на секунду задумался о том, чтобы воспользоваться чужой откровенностью и ударить по больному, то пусть лучше сразу уходит. И больше никогда тут не появляется.

Марта помолчала, словно ожидая, что кто-нибудь уйдёт прямо сейчас, но все остались на своих местах, в том числе Седов. А она продолжила:

– Семён, теперь отвечу тебе. Я согласна с Полиной. Если ты ничего не боишься, то есть два варианта: либо ты совсем не участвуешь в написании, либо вспоминаешь о том, чего боялся раньше. Честно говоря, мне бы очень хотелось, чтоб ты всё-таки написал. Мне кажется, у тебя получится интересно. Ну что, договорились? Тогда давайте собираться по домам, уже поздно.

– А пол? – вступил в разговор Елисей.

– У меня ламинат, а на кухне и в санузле – кафель!

– Парамонов, ты как всегда! – Полина показала Семёну кулак.

А Марта обернулась к Королевичу:

– Извини, Елисей, я не поняла, о чём ты.

– Ну, например, если написать «раньше я боялся», то все сразу поймут, что писал человек мужского пола.

– А, ясно. Ну, во-первых, можно постараться писать только в настоящем времени. Если это будут воспоминания, можно специально всех запутать и написать наоборот. – Марта улыбнулась.

– А как потом это играть? Если каждый будет читать своё, то какой тогда смысл в анонимности? – снова подала голос Руслана.

– Действительно, – Марта задумалась, – как это не пришло мне в голову? Но мне кажется, вопрос решаемый. Можно, в конце концов, устроить жребий. Почему нет? Ну всё, нам уже всем пора. Давайте-давайте, быстро одеваемся – и по домам.

Василиса оказалась в предбаннике одной из первых и так быстро ушла из подвала, что Богдан сумел нагнать её только на углу, у аптеки. Но если сказать по правде, лучше бы и не догонял.

От кого: Марта Брянцева <martabrya@yandex.ru>

Кому: Алексей Петров <alex-art@gmail.com>

Тема: Лишь бы не сглазить!

Кажется, получится! Ура! Боюсь пока что-нибудь утверждать наверняка, но, кажется, кажется, кажется… И не проси, и не умоляй о подробностях! Всё равно ничего не скажу, пока всё не сложится окончательно. Терпи! А пока просто ещё немного поболтаю о моих детях. Пятиклашки всё такие же плюшевые, всё так же меня кормят, показывают фотографии мам, пап, собак и кошек. А мамы у них – все как одна красивые и моложе меня.

А старшие из гуманитарного класса не устают меня удивлять. Талантливые, умные. Все разные, но очень интересные. Не слишком открываются пока, иногда шарахаются, но от этого ещё интереснее – наблюдать, подмечать детали и тонкости. Кто кому нравится, кто кого недолюбливает. Кто кого всё время подкалывает, чтобы скрыть симпатию. Кто в кого по-настоящему, почти по-взрослому влюблён.

Помнишь, я тебе рассказывала, что мальчик один всё время печенье приносит? Я не сразу поняла, что запах, который я чувствую, когда он рядом, не от печенья. А от него самого! Фильм был с Траволтой, помнишь? Назывался, кажется, «Майкл». Там от главного героя, немного сумасшедшего ангела, пахло печеньем:) Нет, этот не ангел, конечно. Хоть и хороший. И мне кажется, он или маме активно помогает на кухне, или вообще сам это печенье готовит, только не признаётся. Не пойму, кстати, почему. Мне кажется, девчонки были бы в восторге, если б узнали. Его, правда, только одна интересует, и как раз та, о которой я тебе все уши прожужжала. Хотя возле него ещё одна всё время крутится. Не поймёшь их.

А за Василису я что-то волнуюсь. Что-то её мучает, и где-то очень глубоко. Я к ней с самого начала приглядывалась, но внешне всё вроде нормально было: вежливая, спокойная, улыбчивая. В классе её любят или, по крайней мере, уважают. Но взгляд такой иногда… Взрослый. Как у давным-давно живущего человека. Не должен быть такой взгляд у юных, умных, красивых. Я даже ходила к их бывшей классной. Странная женщина. Она, кажется, обижена на меня, что гуманитарный класс дали мне, а не ей. Но разве я в этом виновата? А Василиса тем более ни при чём. Но она фактически отмахнулась от меня. Мы, говорит, за психологическое состояние детей не отвечаем. Нам, говорит, главное, чтобы они грамотно писали и книжки по программе читали. А за девочку, говорит, не волнуйтесь, Марта Валентиновна, всё у неё будет хорошо. Ну да, был сложный развод и разъезд родителей, поэтому и пришла к нам в середине учебного года. Конечно, разрушение привычного мира семьи (она так и выразилась, представляешь?) – это травма для ребёнка. Но не она первая, не она последняя. Вы-то сами, спрашивает, в полной семье выросли, Марта Валентиновна? Тьфу. Ушла оттуда как оплёванная. Я, кстати, совсем не запомнила, приходил ли кто-то из родителей Юрченко на собрание в начале года. Так тряслась, что вообще этот день плохо помню.

Может, вызвать в школу маму или папу – не знаю, с кем она живёт после развода? Не уверена, боюсь навредить. Учится она хорошо, а большинство родителей только это и волнует.

Можно ещё, конечно, с ней самой поговорить, помощь какую-то предложить. Только чем я могу ей помочь? И остальным тоже. Потому что явно не только у Василисы дома проблемы.

Вот так-то. Влезла я в училкину шкуру с ногами-руками и с головой. Настолько, что совсем не скучаю ни по съёмкам, ни по монтажам. Собственно, и скучать-то особо некогда. А сейчас ещё в театре начнётся… Напишу тебе. Наверное, скоро.

Я.