Богдан мог бы возненавидеть Кашемирову – за тот вечер в химчистке, за то, что лезет в чужие дела, за этот её постоянный выпендрёж и вечные попытки быть в центре внимания. Но она дружила с Василисой и, кажется, даже нравилась ей. Она не была ни злой, ни подлой и могла бы, наверное, заступиться тогда за Иру, если б Василиса не сделала этого первой. И ещё Богдан хорошо помнил её слёзы из-за испорченного пальто и фразу «мать меня убьёт». Ясно, что по-настоящему никто никого не убьёт. Но иногда и слов хватает, Богдан это точно знал.

А рассказы про бывших и про четвёртого по счёту папочку? Как это вообще? Приходит в дом чужой человек, приносит свои вещи, начинает там есть и спать, занимает по утрам туалет и ванную, устанавливает свои порядки? Можно привыкнуть к этому раз, ну два, но четыре?! К тому же этих людей выбирает мать Кашемировой, а самой Наташе остаётся только принимать неизбежное.

Богдан, конечно, всё понимает про жизнь – что может быть любовь или просто страх одиночества. Но его мама замужем была только раз, за Богдановым отцом, и больше, насколько ему известно, не собирается. Посмотришь на такую Кашемирову, узнаешь микроскопическую часть её проблем – и обрадуешься, что сам ты живёшь, как пишут во всяких дурацких статейках, «в неполной семье».

В общем, ссориться с Кашемировой не хотелось. И отказать ей в просьбе, которую она, по своей привычке, произнесла как приказ, Богдан тоже не смог.

– Васильев, ты должен мне помочь донести палас. – Кашемирова подошла к нему после последнего урока.

– Я?! – Богдан просто ошалел от такого заявления. – Почему я?

– А кто? Кого я могу ещё попросить, не рискуя нарваться на отказ или ещё что похуже?

– Ну Самира, например. Или Королевича. Да вообще любого! Почему я?

– Ты мне обещал. Ну ладно, ладно, не обещал. Но всё равно! Мы, в конце концов, вчера с тобой почти побратались. Или посестрились, – Кашемирова смотрела жалобно и снова таращила глаза.

– Ага. Попальтовились. Ладно. – Богдан вздохнул. – В подвал идём к четырём, как вчера? Во сколько и куда подойти?

Жила она, оказывается, совсем рядом, второй дом от школы. Богдан поднялся на этаж и ещё не успел позвонить в квартиру, как дверь открылась и оттуда выглянула Кашемирова.

– Заходи, я уже приготовила всё.

У её ног лежал огромный свёрток, обмотанный скотчем.

– Вот, даже ручку сделала, чтобы нести было удобно. Попробуй.

Богдан схватился за липкую скрипучую петлю, приподнял палас, потряс в воздухе.

– Не знаю. Хлипкая какая-то, боюсь, порвётся.

– Да ладно, донесём, то есть донесёшь. Тут же недалеко. У меня всё равно скотч кончился. – Кашемирова сняла с вешалки пальто, жестом показала Богдану на дверь.

– Опять ты? – Богдан, кряхтя, потащил палас на площадку у лифта. – Хочешь снова ночью по химчисткам бегать? Я с тобой больше не пойду.

– Ну и не надо, – Кашемирова закрыла дверь, – сегодня всё должно быть нормально, убрались уже. К тому же не у всех есть миллион одёжек на все случаи жизни, понял? Это пальто стóит как три обычные куртки, ясно тебе?

Кашемирова то ли обиделась, то ли расстроилась, и всю дорогу до остановки они молчали. И в автобусе Богдан, плюхнувшись на свободное сиденье, сказал:

– Ты туда булыжник внутрь запихнула или труп? Вообще неподъёмный. Понимаю, почему твоя мама решила от него избавиться.

– Она не знает ничего, – махнула рукой Кашемирова, сев напротив, через проход, и бдительно следя, чтобы подол пальто не тёрся о свёрнутый палас. – Вечером забыла сказать, сейчас её дома нет, а звонить я не буду. Да она и не вспомнит про него. Бабка умерла три года назад, палас этот с того времени в кладовке валяется.

Ручка оборвалась, когда Богдан выходил из автобуса. Свёрток бухнулся на тротуар и вздохнул, как живой, как будто ему было больно. Хорошо хоть, дождь в последний раз шёл три дня назад.

– Так и знал, – пробурчал Богдан. Он сказал бы и что-нибудь порезче, но орать на Кашемирову смысла не было, а на палас – тем более.

– Ну прости, – Кашемирова извинилась так, что лучше бы вообще ничего не говорила. – Может, попробуешь… как-нибудь…

– Как, интересно? У меня рук не хватит его обхватить. Если только вдвоём.

– Ха-ха, – Кашемирова демонстративно отошла в сторону. – Серьёзно? Слушай, давай подождём немного, а? Может, кто-то из наших мимо пойдёт.

– А если они все уже там? Нет уж. Давай топай вместе со своим драгоценным пальто в магазин за скотчем. Иди-иди!

Когда Кашемирова, фыркнув, направилась в сторону супермаркета, Богдан оттащил палас в сторону и потрогал его рукой. Пыльный, конечно, но вроде ничего, можно посидеть. Он устроился поудобнее, поправил шарф и надвинул капюшон. В кармане звякнуло. Марта писала в общем чате: «Эй, народ, вы где? Мы тут вас ждём, но пока не начинали. Напишите, пожалуйста, кто ещё собирается прийти». Все молчали: похоже, только они с Кашемировой опаздывают. Но писать он ничего не стал. Какой смысл? Они придут совсем скоро.

Василиса уже наверняка там, в мастерской. С кем-то говорит, кому-то улыбается или снова стоит и смотрит на «Одиночество». Богдан ещё вчера, пока Марта успокаивала Кашемирову, всмотрелся в скульптуру повнимательнее. Василиса права: эти четверо были рядом, но каждый сам по себе. В том, как они стояли, как смотрели (вперёд, а не друг на друга), как обессиленно опустили руки, – во всём чувствовалось равнодушие и безысходность. Выходя из подвала, Богдан кинул последний взгляд на фигуры и заметил ещё одну деталь: у тех троих, что повыше, на груди слева зияла дыра. И только у четвёртого, самого маленького, в этом месте отчётливо виднелся смятый комок металла, отдалённо напоминающий сердце, но не смайлик, а настоящее человеческое сердце из учебника анатомии.

Богдану очень нужно было сказать об этом Василисе: и про сердце, и про то, что он понял, почему «Одиночество». Но они с Кашемировой опоздали почти на двадцать минут. Сначала Богдан ждал, потом ворочал палас, обматывая его скотчем, после, пыхтя, тащил корявый свёрток от остановки до мастерской… Наташа, кажется, в какой-то момент почувствовала себя виноватой и даже попыталась поддерживать палас с одной стороны, но, боясь испачкать пальто, принимала при этом такие позы, что Богдан её отогнал:

– Отстань ты! Только мешаешь. А если тебя ещё и перекосит, то в больницу я с тобой не поеду.

– О, коврик приехал! – Семён первым подбежал к вошедшему Богдану, рванул у него из рук свёрток, и ручка снова оборвалась.

Кашемирова довольно оскалилась:

– Ну что, Васильев, не только у меня руки кривые? А то бухтел полдороги, что это я такая-сякая.

Богдан ничего не ответил, но заметил, как Василиса кинула на него насмешливый взгляд. А потом все начали суетиться, сдирать скотч, разматывать палас. Он оказался квадратным и огромным, метра по четыре с каждой стороны, и закрыл собой приличный участок пола.

– Отлично, просто отлично! – Марта довольно потирала руки. – Может, заварим чай? Я принесла одноразовую посуду, чайные пакетики и растворимый кофе. А в холодильнике стоит пакет молока. Кто поставит чайник? Полина? А остальные пока расставьте стулья и табуретки, вот так, кружком. На всех, скорее всего, не хватит, но сегодня придётся потесниться, а в следующий раз я привезу из дома несколько старых диванных подушек, на них можно будет сидеть, как на пуфиках.

– У меня тоже есть такие, принести?

Вопрос задала Ира – та самая, тихая и робкая. Она в последнее время почти перестала пользоваться своей привилегией и часто отвечала на уроках устно, но Богдан всё равно удивился, увидев её здесь: неужели она хочет играть на сцене, с её-то страхом публичных выступлений? Богдан и в себе как в потенциальном актёре был не вполне уверен, но у него есть другая, и очень веская, причина быть тут.

А потом он вспомнил, как сегодня в начале урока Марта обратилась к классу и рассказала, что вчера инициативная группа… «Стартаперы!» – выкрикнул с места Семён, и Марта со смехом согласилась, что пусть стартаперы.

– Так вот, они привели в порядок помещение, в котором будут проходить наши занятия. Наверное, большинство назвало бы это театральным кружком или драмкружком, но мне нравится говорить просто «театр». Сегодня мы снова собираемся, и я приглашаю всех без исключения, даже тех, кто никогда не мечтал о сцене. Потому что мы будем не только ставить спектакли. Мы будем читать стихи, пьесы, мы будем думать и разговаривать о литературе и о жизни. К тому же в театре должны быть не только режиссёр и актёры. Любому театру не меньше, а возможно и больше, нужны бутафоры, костюмеры, звуко– и светооператоры и просто друзья. Так что, пожалуйста, приходите, я буду ждать всех – и потенциальных артистов, и тех, кто готов взять на себя гораздо более сложную роль.

Похоже, речь Марты произвела нужный эффект: ко вчерашним стартаперам прибавились, кроме Иры, гитарист Никита, Елисей, Седов, Сáфия, Настя и Руслана вместе с невидимым Людмилом. Все потихонечку рассаживались вокруг Марты. Некоторые девчонки умудрились поместиться вдвоём на одном стуле, но мест всё равно не хватало, и Семён в конце концов сел прямо на пол, точнее на палас. Его примеру последовали и другие парни.

Из предбанника высунулась голова Полины:

– Народ, чайник закипел, кто будет чай-кофе?

Все опять засуетились, вскочили с мест, побежали наливать чай. Одни подшучивали друг над другом, другие переругивались, и вся эта катавасия тянулась бесконечно. Марта в конце концов решила призвать присутствующих если не к порядку, то к вниманию.

– Давайте успокоимся, ладно? И вот что я предлагаю: со следующего раза по очереди будем брать на себя хозяйственные заботы, можно дежурство организовать по двое или по трое – чай заваривать, посуду потом убирать, мусор выносить.

– Ну, это женское дело, – Семён, который теперь уже не сидел, а полулежал, сладко зажмурился, – чаёк там, кофеёк…

– Ну ты и… – начала Полина, но Марта остановила её жестом.

– Да? Как интересно, – Марта говорила таким голосом, что Семён, почувствовав неладное, снова сел. – А что, по-твоему, мужское дело?

Вид у всех девчонок был такой, будто они сейчас распнут Семёна на ближайшей железяке, и только у Василисы взгляд был грустный.

– Знаешь, Парамонов, что я тебе скажу? Ты, придурок, похоже, не заметил, что мир изменился… – начала Кашемирова, но Марта остановила и её.

– Семён, ты меня удивил, честное слово. С такими взглядами тебе хорошо было бы в девятнадцатый век отправиться. Причём в роли барина. И мне кажется, ты сейчас не только обидел девочек, но и себя не в лучшем свете выставил.

Парамонов буркнул «извините, был не прав», и, казалось, все на время успокоились. Но тут Богдан вспомнил, что хотел задать Марте вопрос. Он сидел на полу недалеко от неё и вроде бы начал негромко, но именно в этот момент все замолчали, и Богдану пришлось говорить в полной тишине:

– Марта Валентиновна, я хотел спросить. В театр можно только тем, кто учится в нашем классе? У меня есть один… человек… друг, который нам очень подошёл бы. Мне кажется, у него получится на сцене.

– Богдан, я не уверена. – Марта вздохнула. – Понимаешь, если мы позовём всех, то, боюсь, просто не справимся. Надо бы самим пока разобраться, организовать всё, понять, на что мы способны. Может, позже? Пусть всё хоть немного устаканится, а потом позовёшь своего друга. Он в нашей школе? В каком классе?

– Он раньше был в «А», а теперь…

– Это ты про Шабрина, что ли? – Седов, сидевший через три человека от Богдана, коротко хохотнул. – Шабрина-Жабрина, который оказался настолько тупым, что в математический класс не смог попасть? Вы вроде больше не дружите. И зачем он тут нужен, этот… недоумок?

Богдан вскочил и уже через секунду стоял напротив Игоря, который тоже поднялся на ноги. Не меньше, чем подлые слова о Мишке, Богдана разозлила обычная высокомерная поза Седова и его насмешливый взгляд, который словно говорил: «И что ты мне сделаешь? Будешь драться прямо при учителе? Ну давай, я всё равно на полголовы выше и в два раза сильнее». Они стояли и смотрели друг на друга, и Богдан уже начал поднимать сжатую в кулак правую руку, как вдруг за спиной раздался голос – бодрый, весёлый, совершенно сейчас неуместный.

– А у меня есть предложение! – Василиса, кажется, никогда себя так не вела – как клоун, которому непременно нужно развеселить злых и угрюмых людей. – Давайте тут будет заповедник! Как для редких зверей и птиц. Давайте попробуем, а? Просто попробуем, вдруг получится, а? Или можно договориться о водяном перемирии, как в «Маугли». Помните? Никто ни на кого не нападает, никто никого не ест. Даже хищники.

Она замолчала и посмотрела на Седова. И продолжала улыбаться – тоже как клоун, у которого радость на лице просто нарисована. Седов стоял чуть дальше, чем Богдан, почти за его спиной, но всем было понятно, что Василиса смотрит на Игоря и обращается к нему. И Седов, как и тогда, в случае с Ирой, не смог ничего возразить. Он пожал плечами и пробормотал: «Да я вообще ничего не делал, он сам полез», а Василиса оглядела всех и повторила:

– Водяное перемирие, да?

Первой ответила Марта:

– А давайте! Мне кажется, отличная идея. И вообще, пусть это будет совсем новое пространство, а всё, что в школе, – там и останется. И знаете, можем даже познакомиться заново. А что? Я понимаю, что некоторые из вас учились вместе с первого класса, но не все ведь? Есть несколько человек, которые вообще пришли из другой школы. Да и я. Я знаю вас в основном по учёбе, но оценки – это ведь не главное. Сейчас каждый может рассказать о себе всё, что хочет, и тогда, возможно, мы начнём лучше понимать друг друга. И водяное перемирие легче будет держать.

Даже когда Марта заговорила, все продолжали перешёптываться. Обсуждали то ли стычку Богдана с Седовым, то ли предложение Василисы. Она сама, постояв немного в центре, ещё раз оглядела всех, кивнула и пошла к своему стулу. Богдан сделал шаг следом, но сзади подскочила Кашемирова, взяла его под руку, потащила в дальний угол и зашептала театральным шёпотом:

– Васильев, ты, конечно, бирюк, но как ты с Седовым – это просто жесть! Я думала, вмажешь ему. И прям ждала этого! Давно его, придурка, надо было на место поставить. Водяное перемирие – это, конечно, хорошо, но мы всё равно будем за ним следить, чтобы…

Богдан, поначалу обалдевший от такого напора, опомнился и начал аккуратно вытаскивать свою руку из кашемировского захвата.

– Наташ, всё нормально. Отпусти меня, ладно?

– А если ты Шабрина хочешь позвать, то я, например, не против. Он нормальный и даже смешной. И, кстати, можешь сесть рядом, я вон там, – она указала на пустой стул напротив.

– Нет, спасибо, – Богдан чувствовал себя неловко. На них, кажется, уже смотрели все, в том числе Василиса, во взгляде которой ему чудилось болезненное удивление. – Наташ, да отпусти ты меня!

Он наконец освободился, не оглядываясь на Кашемирову, сделал несколько шагов к Василисе, сел на пол рядом с её стулом и то ли спросил, то ли просто сказал, не обращаясь ни к кому конкретному: «Я сяду здесь».

– Давайте представим: мы попутчики в поезде, случайно встретились и знаем пока только имена друг друга. Или даже имён не знаем, – Марта, кажется, и не останавливалась, несмотря на их с Кашемировой возню на виду у всех. – Пусть это будет наш первый театральный этюд. Вы же знаете, что такое этюд? Это такая импровизация. Нужно представить себя кем-то или чем-то и действовать в предлагаемых обстоятельствах. Так вот, мы едем в поезде. У нас нет ни телефонов, ни книг… Ну представьте, представьте! Я понимаю, что ситуация почти фантастическая, но… В общем, мы начинаем разговаривать. Рассказываем о себе то, что кажется нам важным. Чем мы, например, любим заниматься. Какие читаем книги, какое смотрим кино и так далее. Попробуем?

– Я первая, можно?

Кашемировой всё было нипочём. На Богдана она вроде не обиделась, хотя его по большому счёту это и не волновало. Выскочила на середину, присела в книксене, поправила волосы, которые и так были в порядке.

– Меня зовут Наташа. Фамилия – Кашеварова, хотя многие зовут меня Кашемировой. Но мне всё равно, даже прикольно. Я люблю апельсины, пиццу и детективы. Мелодрамы ещё, американские. Любимый цвет голубой, любимый цветок – тюльпан. – Кашемирова снова присела, как балерина, кто-то из девчонок зааплодировал.

– А! Любимый цвет, любимый цветок, любимое имя девочки, любимое имя мальчика и ещё куча разной ерунды! – Полина вскочила с места. – Мне бабушка такую штуку показывала: тетрадь, на каждой странице – вопрос. Ещё нарисованы сердечки и цветочки, наклеены фотографии артистов и картинки из журналов. Всё это называлось «анкета», давали одноклассникам и просили отвечать на вопросы. Иногда даже спрашивали: кого ты любишь?

– Было-было, точно! – Марта оживилась. – Я сама не делала, к моим десяти-двенадцати это как-то сошло на нет. Но видела несколько раз, в том числе в Сети.

– Ну, давайте я теперь. – Полина на секунду задумалась, села на стул и начала немного покачиваться. – Мы же в поезде? Где проводница? Я заказала чай ещё полчаса назад! – Полина возмущённо повела плечами, получилось у неё отлично. – Ну ладно, подожду ещё минут пять, а пока расскажу о себе. Я Полина. Иногда меня называют Полькой, но мне это не очень нравится. Я люблю острые крылышки, вообще всё острое и перчёное, даже шоколад с перцем. Ещё мне нравится панк-рок. Любимый цвет – чёрный, любимый предмет – литература, любимый цветок – декоративная капуста. Ну что вы смеётесь? – Полина на секунду нахмурилась, а потом и сама расхохоталась. – Я понимаю, как это звучит, но вы хоть раз её видели? Она очень красивая, особенно фиолетовая – с таким необычным отливом, в черноту.

Богдан слушал Наташу, Полину, ещё кого-то, но ничего не запоминал. Василиса была так близко, как никогда раньше: если б он захотел, то мог бы положить голову на её обтянутое джинсами бедро, или дотронуться до её руки, или погладить тёмно-русые пряди, которые словно стекали по спине и плечам Василисы. Когда она двигалась, качала головой, поворачивалась к очередному говорившему, волосы щекотали Богдану ухо, но он не отстранялся. Он почти ни о чём не думал сейчас. Только на секунду, когда от движения волос или от подвальной пыли чуть не чихнул, вспомнил о Шабрине. Плевать на Седова и остальных. Даже если они будут против, Богдан всё равно уговорит Марту, чтобы она разрешила ему сюда прийти. Главное, чтоб сам Мишка согласился…

– Я Сáфия. Через «а», как всем уже известно, – Сáфия улыбнулась. – Я совсем не представляю, как оказалась в этом поезде без книги. Без телефона ещё ладно, но без книги? Невозможно! Потому что больше всего на свете я люблю читать. А ещё… читать. И немного пишу, но пока никому не показывала. Любимый цвет – жёлтый, любимый цветок – ромашка, любимая еда – эчпочмак. Это такие треугольные пирожки, очень вкусные. Попрошу маму, она испечёт для нас.

– Эчпочмак – это круто! – оживился Семён. – Хорошо бы сейчас парочку навернуть! И что-то Васильев давно не приносил нам печенек, да? Я голодный, как не знаю кто. Совсем оголодали уже. Может, пиццу закажем?

– Ты давай лучше расскажи о себе, – выкрикнула с места Кашемирова, – а то одни девочки выступают, а парни отмалчиваются.

– Ну хорошо. – Семён поднялся с пола, широко расставил ноги. – Что-то поезд качается сильно. Держите меня семеро, если падать начну. Я Семён. Назвали меня в честь прадеда, который был героем войны и не вернулся с фронта, а его сын, мой дед, с тринадцати лет начал работать – гильзы вытачивал.

– Ты про себя давай! – снова завопила Кашемирова.

– Ладно. Я весёлый. Люблю всякие шутки и приколы. Ем всё подряд, главное, чтоб побольше, – Парамонов ухмыльнулся. – Но больше всего люблю бургеры и суши. Любимый цвет? Это смотря чего. Любимый размер – тоже смотря чего.

– Парамонов верен себе, – пробурчала Полина и скорчила гримасу.

– Но мы же и хотим узнать друг друга получше, – примирительно улыбнулась Марта, – и верность себе в этом случае не самое худшее. А кто-то ещё из мальчиков поучаствует? Богдан, может, ты?

Богдан замотал головой, прядь Василисиных волос попала в нос, и он всё-таки чихнул.

– А давайте я. – Василиса убрала волосы назад, начала вставать, но передумала, а просто села поудобнее. – Я Василиса. Мне нравится ездить на поезде – чем дальше, тем лучше. Думаю, я даже во Владивосток смогла бы, но только если одна. Или с человеком, с которым спокойно. Ещё я люблю… – Она замолчала, уставившись перед собой, и все затаили дыхание, словно ждали от неё какого-то немыслимого откровения. – А знаете, это ведь странно. Все рассказывают, что им нравится, что они любят. Как будто человека определяет еда или цвет одежды, или даже книги, которые он читает. Мы вот все книги по программе читаем, одни и те же. И носим плюс-минус одно и то же, и едим. И что? Мне кажется, что гораздо важнее, что человек ненавидит. Но даже это не самое главное…

Она снова остановилась – резко, словно натолкнулась на невидимую преграду, и молчала очень долго. Вместе с ней молчали все – и люди, и железные фигуры. А потом произнесла еле слышно:

– Я думаю, громче всего о человеке говорят его страхи.

От кого: Марта Брянцева <martabrya@yandex.ru>

Кому: Алексей Петров <alex-art@gmail.com>

Тема: Думы мои, думы

Привет! Второй день думаю, чего я боюсь. Много чего надумала. Если всё посчитать, получается, что я трусишка зайка серенький с дрожащим хвостиком. Может, так и есть?

Наверное, ты гадаешь, с чего это я в самокопание ударилась? Просто та самая девочка, про которую я тебе уже несколько раз писала (Василиса её зовут, давно надо было тебе сказать, чтобы не объяснять каждый раз), на занятиях нашего театра сказала, что о человеке громче всего говорят его страхи. И так это было неожиданно, что все поначалу опешили, а потом не то чтобы на смех её подняли, но позубоскалили слегка. Наш штатный юморист (сам себя им назначивший) начал кривляться, сказал, что боится шампиньонов, потому что они похожи на маленьких злобных гномов в надвинутых капюшонах. Все, конечно, засмеялись, а мне вдруг почудилось, что он и в самом деле их боится. И знаешь, все тоже, наверное, об этом подумали. И у каждого мысли в голове: а я? чего боюсь я? В общем, всё пошло немного не так, как я предполагала. И ушли все какие-то задумчивые. Посмотрим, во что это выльется. Есть у меня одна идея, вполне сумасшедшая, чтобы стать реальностью. Не буду пока рассказывать, чтобы не сглазить.

И я думаю ещё: они, нынешние подростки, другие. Не такие, какими мы были. Откуда в них это желание и способность думать глобально, о каких-то важных больших вещах, которые, кажется, не касаются их напрямую? Делать выводы, которые не приходят в голову людям, прожившим гораздо более длинную жизнь? Может, дело в доступности информации? Можно узнать всё и в любое время, никуда не надо ходить, даже вставать с места: открыл поисковик – и целый мир перед тобой. В том числе тот, который от нас скрывали, потому что считали, что мы не доросли. Мне кажется, мы такими не были. Ты как думаешь? Или я просто забыла? Я почти не помню, какая я была тогда. А тебя помню хорошо. А ты себя помнишь? А меня?

Странно, что я всё время задаю тебе вопросы, хотя ответов на них не жду. Правда не жду. Но я почему-то уверена, что письма ты читаешь. Читаешь ведь? Спасибо за это. Как вообще у тебя дела, что с выставкой? Всё идёт по плану? С Егором я уже какое-то время не виделась, так что даже у него спросить не могу. Но покупателей, насколько я понимаю, так пока и не нашлось – ни на мастерскую, ни на работы. Что, кстати, меня очень устраивает. Пусть пока и не будет. Потому что при реализации той самой сумасшедшей идеи твои работы могут очень пригодиться. Ну что, заинтриговала тебя? Подожди, расскажу потом. Может, ты даже будешь ждать моего следующего письма.

Я.