Время Петипа можно обозначить по-разному и наделить это слово – или два этих слова – разным смыслом. Это, во-первых, 1818–1910, время жизни. Это, во-вторых, 1847–1903, время работы в петербургском (сначала в Большом каменном, потом в Мариинском) театре. Это, в третьих, XVIII–XIX–XX века, имея в виду диапазон балетмейстерских интересов Мариуса Петипа, его обращение к предшественникам, его влияние на последователей, его присутствие в современной театральной жизни. Время биографическое, время творческое, время историческое. Долгое время, располагающееся внутри этих дат, условное время, которое так много значит в его спектаклях. В «Спящей красавице» более всего, самом великом, самом прекрасном, самом мудром создании Чайковского, Петипа и Мариинского театра. Мы помним: первый акт отделен от Пролога на двадцать лет, второй и следующий за ним третий акт отделены от первого акта на сто лет, и путь из одного акта к другому прокладывает время, медленное, но неостановимое время, которое оживает в мягкой кантилене доброй феи Сирени и которое подчиняет и даже уничтожает мертвое время, приносимое злой феей Карабос в жестких ударах-аккордах.

Фея Сирени и есть фея Времени, фея Надежды.

Само же время спектакля можно назвать эпическим, по контрасту с лирическим временем романтического балета «Жизель» и романтического балетмейстера Перро, предшественника Петипа, одного из соавторов «Жизели».

Но эпос Чайковского, как и эпос Петипа, полон лирики и с лирикой не порывает. И самым утонченным, самым пленительным образцом лирического эпоса «Спящей красавицы» можно считать эпизод панорамы, один из важнейших. Панорама, движущаяся на заднике меняющаяся декорация (от светлой и радостной к темной и мрачной), – сценический эффект, популярный в музыкальном театре второй половины XIX века. В «Спящей красавице» это и движущийся пейзаж, и движущееся пространство, и движущееся время. Театральный машинный эффект полон мистики немеханической и сверхтеатральной. Мы слышим и видим движение времени, столь скрытое обычно. Мы постигаем тайну времени, которую мог постигнуть и смог продемонстрировать классический балет – в свои лучшие и в самом деле таинственные годы.