В залах Эрмитажа сегодня совсем мало народу. В одном из самых пустых залов в кресле сидит мраморный Вольтер, улыбаясь своей знаменитой улыбкой.

Я обхожу его вокруг и вижу, как меняется эта улыбка при взгляде с разных сторон. Когда-то в детстве я так же обходила гипсовый бюст в кабинете Деда, и иногда он почти оживал.

Бюст Вольтера, покрытый толстым слоем пыли, жил под потолком дедовского кабинета всегда. В мои шесть лет мне казалось, что он как-то ехидно смотрит сверху, постоянно дразня особо вредной улыбкой недосягаемости и превосходства.

Верх секретера был так же недостижим для меня, как непостижимо объяснение Деда, что при рождении Вольтера звали Мари Франсуа Аруэ. Он был Вольтером со всеми эпитетами дедовских рассказов, а я была просто Крохой. И я хорошо помню, как часто показывала ему снизу язык, понимая, что он никогда и ничего мне не сделает.

Бабуля и Дед были очень пожилыми людьми, я была слишком мала, а квартира требовала уборки. С натиркой старого пола Дед справлялся сам и иногда даже разрешал мне потанцевать с полотером на старом скрипящем паркете. Священное таинство уборки квартиры однажды было доверено девушке Наташе, которая никак не могла залезать под потолок, потому что была грустной, полной и страшно медлительной.

– Когда-нибудь, Кроха, ты подрастешь, залезешь наверх и вытрешь пыль с Великого мыслителя! – неосторожно размечтался однажды за завтраком Дед.

После завтрака Дед ушел за сливками для бабушки, пока она задремала в гостиной. Я решительно двинулась к кабинету, стараясь не скрипеть проклятыми половицами. Это была моя цель: я готовила сюрприз сразу троим, включая самого Вольтера. Если бы в тот момент, выдергивая тряпку из кладовки, я знала, что запомню этот день на всю жизнь!

Тихонько бормоча «сейчас я тебя», я карабкалась туда, куда никто, кроме него и меня, никогда так и не смог бы забраться. Наверное, в тот момент я улыбалась хищной Улыбкой Обладания, схожей с улыбкой самого Вольтера. Я была счастлива: он стал моим, и это было самым настоящим триумфом. Наверное, одним из самых сильных за всю мою жизнь.

То, что произошло дальше, было не менее серьезным.

Как в замедленной съемке, он выскользнул из моих горячих и пухлых детских ручонок и вдруг как-то странно клюнул носом край книжной полки. Гипсовый кончик носа Великого мыслителя в одну секунду раскрошился о старый дедовский секретер.

Мы снова улыбались совершенно одинаково, потому что без кончика носа улыбка Мыслителя стала жалкой и грустной. Как и моя. Мы с Вольтером побито переглянулись.

Реветь было бесполезно. Я машинально развернула его лицом к стене, но сразу догадливо вернула обратно. Недолго думая я замазала пылью сияющую белизну отбитого носа и слезла вниз.

Бабуля проснулась через полчаса, Дед вернулся через час. Ничего ужаснее, чем тот вечер напряженного ожидания, я не помню за свое детство.

Еще неделю я боялась поднять глаза наверх и ждала вопросов бабушки с дедушкой. А они никогда мне их не задали, потому что Вольтер с замазанным пылью носом остался высоко наверху и изменений в его неарийском профиле они так и не заметили.

Через много лет после смерти бабушки Деда пришлось перевозить на другую квартиру. Книжки, полки, стол и здоровенный секретер двинулись следом за ним. В маленькую квартирку, где ему предстояло пережить свое столетие, не влезал камин и диванчик из кухни. Среди одуревших от перевозки книг домочадцев в кресле сидел девяностопятилетний Дед, перечитывая очередной томик Толстого.

Потрескавшегося Вольтера Дед уже не вспоминал, поэтому его сиделка Люба тихонько решила заговорить о разделе имущества:

– Аня, можно я возьму камин?

– Можно, Люб.

– А Мольера?

– Какого Мольера?

– Ну этого, гипсового, с отбитым носом. Мольера можно заберу?

Так я отдала Вольтера новой хозяйке под именем Мольер. Вместе с камином, буфетом, диваном из кухни, креслом-качалкой и старой домашней пылью. Через год любовник Любки сломал ей нос, и я до сих пор мучаюсь вопросом, есть ли какая-то сакральная связь между безносым Вольтером-Мольером и Любиным некрасивым валиком-шрамом на переносице.

Сейчас мы с Вольтером встретились в одном из залов Эрмитажа. Он сидел в кресле и совсем по-прежнему смотрел на меня. Мы улыбнулись друг другу одинаковыми взрослыми улыбками людей, которые много видели.

Его нос был целым.