Прошла неделя, но для Потапова она показалась как целый месяц. Каждый день – на разрыв. Он ездил по делам, сидел в офисе, разговаривал с людьми, читал отчёты. Но всё – мимо. Будто потеряло смысл. Он мог смотреть на цифры, но видеть изгиб её спины. Мог слушать кого-то из сотрудников – и слышать, как она шепчет ему: «Я твоя».

Он стал ловить её черты повсюду. А один раз, в пробке, уставился в лицо девушки с билборда: у той было точно такое же прищуренное выражение, как у Вики, когда она притворялась, что сердится.

«Я схожу с ума», – пробормотал он, проводя нервно рукой по волосам, и сорвался с места, резко обогнав поток.

Всё внутри зудело, как будто её голос был у него под кожей. Как будто само тело вспоминает всё за него. Он почти не спал… не мог. А самое главное – понимал, что влюбился. Впервые. Но как же это больно. И как же он боялся, что будет в разы хуже.

Страдания отца с годами проросли в нём страхами. Незаметно. Сначала – как слова, потом – как убеждение, и уже позже – как броня, под которую он не пускал никого.

На работе Алексей делал вид, что всё в порядке, но даже охранник у офиса заметил, что «босс какой-то злой стал». Он не был злой. Он был потерян.

А Вика… Она писала ему. Пару раз – звонила. Потом – чаще. Потом – просто засыпала его сообщениями. Без истерик, без давления. Просто:

«Лёш, ты дома?» «Я не хочу, чтобы мы вот так…» «Просто скажи, что ты ко мне не чувствуешь ничего. Если это правда».

Он не отвечал. Смотрел на экран – долго, пусто. Затем нажимал кнопку блокировки. И снова возвращался этот замкнутый круг. А через пару дней – занёс её в чёрный список.

Однажды ночью, когда очередная бессонница держала его до рассвета, он лежал в темноте, глядя в потолок, и вдруг… Решение пришло. Просто. Без драмы.

– Я продам свою долю Журавлёву… и полностью выйду из бизнеса. Уеду, отрежу все концы. Туда, куда давно хотел – в Лиссабон, в Дубай, в Сингапур, не важно. Лишь бы подальше отсюда. Там, где не будет её отца, её запаха, её взгляда. И самое главное – не будет самой Вики… Начну новый проект. У меня идей море, – Потапов говорил вслух, будто убеждая сам себя, что это и есть тот самый выход, который он так долго искал.

Он встал. Пошёл в душ. Долго стоял под водой – и впервые за всё это время… не чувствовал её рядом.

Полторы недели спустя

Вика проснулась от тревоги, ещё не открыв глаз. Тело словно знало – день начался неправильно.

Первым делом она потянулась к телефону. Это стало привычкой. Но, к сожалению, на экране было пусто: ни сообщений, ни пропущенных звонков.

Она пролистала переписку, нашла последнее фото, которое отправила ему неделю назад. Ровно столько она ему не писала – в какой-то момент рассердилась на Алексея. И вот снова посмотрела, как будто в первый раз: она лежит на животе, волосы растрёпаны, спина оголена, улыбка – дерзкая, как он любил. Оно так и осталось неоткрытым. Он не посмотрел, потому что к тому времени уже занёс её в ЧС.

Сердце сжалось.

Вика писала ещё – уже с другого номера. Потом ещё. Через два дня – звонила. Сначала с мобильного, потом с городского. Но механический голос оповещал: «Абонент недоступен».

Она сидела на полу в ванной, прижав колени к груди, и не понимала, что ей делать. Плитка холодила бёдра. Умываться не хотелось. Есть – тем более.

В мыслях только он и пустота.

Вика пыталась дозвониться до его секретаря – но и там никто не снимал трубку.

На третий день после возобновлённых попыток – не выдержала. Поехала к нему домой.

Глядя на высокие ворота и дом в глубине, Вика чувствовала: снаружи всё вроде как прежде, но её не покидало стойкое ощущение, что что-то изменилось. Что-то тонкое, неуловимое – как будто дом стал чужим.

Она ждала. Сначала – стоя. Потом – села на бордюр у клумбы. Сжимала в руках ключи, потом телефон, потом просто колени. Смотрела на гаснущие окна и ждала. До глубокой ночи. Пока воздух не стал холодным, а сердце – ещё более пустым.

Разбитая, с опухшими от слёз глазами, она вернулась домой. Легла в одежде. Не спала. Просто лежала, уставившись в потолок.

– Зачем ты меня так мучаешь… Я ведь знаю, что любишь. Не понимаю, кого ты наказываешь – меня или себя? – шептала она, глядя в темноту, пока не уснула.

Утром – привычные хлопоты. Только на автомате. В пору бы уже вернуться к учёбе, но голова не варила. Мысли путались как провода. Даже с подругами не встречалась – не хотелось объяснять. Они и так знали: у Вики всё сложно в отношениях.

Несколько дней она жила в каком-то параллельном времени. Не здесь и не сейчас. Просто существовала. А отец был настолько занят делами бизнеса, что даже не замечал состояние дочери.

Через несколько дней – утро снова хлестнуло по нервам.

Она шла по коридору с бутылкой воды мимо кабинета отца. Дверь была приоткрыта. Он говорил по телефону. Голос – деловой, твёрдый, как всегда.

– Да я понятия не имею, с чего Потапов вдруг решил продать свою долю и умотать за границу. Столько лет вместе по крупицам строили… и вот так – с плеча. Но мне только на руку. Сегодня его представители передадут последние документы. Подписываем – и всё, бизнес мой! – радостно воскликнул Журавлёв, хлопнув по столу ладонью.

Вика замерла. Мир в один миг вывернулся.

Она почувствовала, как в груди что-то провалилось. Плечи осели, рот приоткрылся сам по себе, ладонь дёрнулась – будто пыталась за что-то ухватиться. Но под рукой была только пустота.

Пластиковая бутылка с водой выпала из руки и покатилась по полу.

Рукой она лихорадочно нащупала стену и медленно сползла вниз, тяжело опираясь спиной. В висках стучало. В горле – подступала тошнота.

«Как уехал? Как продал всё? И даже не попрощался. Не объяснил. Просто… стёр меня из своей жизни. Вот так… как последний трус?» – мысли били набатом в висках.

Виктория не могла в это поверить. Этот факт больно ударил по ней. Как пощёчина, от которой звенит в ушах.

Она прожила этот день, уже точно зная: всё. Без него. В груди образовалась сквозная дыра.

На следующий день был дождь. Тихий, затяжной. Вика сидела у окна, завернувшись в плед. Не отрывая взгляда от серого неба.

Слёз не было. Они не шли. Даже не подступали. Только тяжесть. Как будто кто-то положил на грудь камень.

Он ушёл. А она осталась.

И, пожалуй, это было самое невыносимое. Как будто она осталась стоять на краю, где обрыв – а шагать уже некуда.