Столица, 1995 год

Дом уже погрузился в вечер.

Мальчик сидел в полутени, склонившись над тетрадью под мягким светом торшера, сосредоточенно выводя буквы в тетради по русскому языку. За окном свет фонаря мягко просачивался сквозь шторы.

– Лёш? – глухо донеслось из кухни. Голос отца был тяжёлым, чуть заплетающимся.

– Сейчас, пап. Только закончу упражнение, – ответил мальчик, не отрывая взгляда от строки.

– Иди-ка сюда. Успеешь ещё со своими уроками. Посиди немного со мной… – в голосе уже не просьба. Там – боль, тоска и та пьяная, тянущая слабость, которую дети чувствуют даже лучше взрослых.

Лёша осторожно закрыл тетрадь, вздохнул и пошёл на кухню.

Отец сидел за столом в потёртом свитере. В тарелке – остывшие пельмени, в руке – стакан, наполовину наполненный водкой. Его лицо было с красными прожилками, взгляд рассеянный, но цепкий.

Рядом старая магнитола бубнила новости, а за окном было серо и сыро – поздняя осень.

– Садись, сынок, – сказал Василий, сдвинув стул и похлопав по нему. – Выпей компота, посиди с отцом. Чего ты всё пишешь да пишешь.

– Мы завтра диктант пишем, – Лёша сел на предложенный стул, сжав руки между колен.

Отец опрокинул в себя остатки из стакана и резко поставил его на стол.

– Дикта-ант? – сморщился он после крепкого спиртного. – Ясно, – протянул, наколов пельмень на вилку и отправляя его в рот.

– Ну а что, девочек за косички уже дёргаешь, м? Нравятся-то девчонки? – поинтересовался он, наполняя ещё рюмку.

– Наташа Авдеева нравится. Она впереди меня сидит… Отличница. Как я, – улыбнулся смущённо Лёша.

– Выкинь её из головы. И слушай, что я скажу, – он наклонился ближе, и мальчик ощутил терпкий запах спирта и табака. – Запомни раз и навсегда. Никогда не доверяй бабам. Ни одной. Понял?

Лёша кивнул. Спокойно, без удивления. Он слышал это уже раз пятьдесят.

– Они тебе залезут в душу, поцелуют, прижмутся… а потом – щёлк! – резко щёлкнул пальцами перед глазами сына. – И ты уже один. А внутри – пусто.

– Пап, хватит… – Лёша опустил голову, уставившись в стол.

– Она нас предала, сын. Пойми ты наконец. – Отец хлопнул ладонью по столу. – Уехала с этим индусом в свои ашрамы. Ударилась в кришнаитство, и всё – тю-тю… Нашла себе "богатенького Джимми" и забыла нас. Ни жены, ни матери. Обоих нас бросила. – Он вздохнул и пробубнил тихо: – Мантры, цветы… Зачем?

Одним махом опустошил рюмку и поставил её со стуком на стол. Втянул резко воздух через нос, а потом поднял пьяный взгляд на сына.

– Знаешь, чего они все хотят? Знаешь?! – его голос стал вязким, глаза – злыми. – "Члена потолще и кошелёк побольше". Вот и вся правда, Лёшка.

Он замолчал, нахмурился.

– Знаю, лишнего наболтал…

Провёл ладонью по лицу и добавил тише:

– Своё сердце – только себе. Ни одна баба не стоит того, чтобы ты страдал. Запомнил?

– Угу… – глухо ответил мальчик.

Из комнаты донёсся звон детского будильника. Лёша подскочил.

– Мне спать пора, пап, – выпалил он.

– Иди. – Василий устало откинулся на спинку стула и уставился в потолок. – Хороший ты у меня. Главное – не будь дураком, как я.

Наши дни

Алексей резко проснулся, тяжело дыша. Простыня сбилась, лоб покрылся испариной.

Ему приснился отец, он говорил о женщинах. Слова звучали, как из глубины колодца, но каждый раз били точно в цель.

Алексей полежал пару секунд, глядя в потолок, потом сел на край кровати и потёр лицо ладонями.

Пальцы нащупали пачку сигарет. Он встал, босиком прошёл через комнату и вышел на террасу – в одних боксерах.

Ночь встретила его духотой и шуршанием листвы. Воздух стоял плотный, с запахом нагретой земли и влажной зелени. Где-то за забором лениво скрипнула ветка, цвиркнула ночная птица.

Он закурил. Глядя задумчиво куда-то поверх деревьев, Потапов сделал первую затяжку – долгую, дым прошёл через горло горячей горечью, растёкся по лёгким.

Алексей закрыл глаза. Выдохнул медленно, густой, обволакивающей струйкой. Он стоял босиком, чувствуя под ногами гладкий камень террасы, и смотрел в ночь.

У него внутри всё бурлило. Он не вспоминал это часто. Но иногда – как сейчас – прошлое всплывало без спроса. Словно где-то внутри него до сих пор сидел тот мальчишка в полумраке, сжавший руки между колен, слушающий, как взрослый, любимый, больной отец рубит в самое сердце. И гибнет – от предательства женщины, которую любил.

«Своё сердце – только себе. Ни одна баба не стоит того, чтобы ты страдал», – эта фраза стала не просто установкой. Она вросла в него как арматура.

Он никогда не давал женщинам больше, чем они могли забрать без следа.

Ни обязательств. Ни обещаний. Ни уязвимости.

Вызывал. Брал. Исчезал. Лёгкий, холодный, расчётливый. Всё было так… до неё.

До того вечера, когда Вика вдруг посмотрела на него широко распахнутыми глазами и сказала вслух то, от чего у него сжалось внутри:

– Я выйду за тебя замуж. Ты ведь мой.

Она сказала это так просто, так искренне, так веря – как будто это не безумие, а что-то само собой разумеющееся. Алексей тогда рассмеялся. Резко, громко – почти зло. А потом… просто ушёл. Оставил её одну.

Испугался.

Эти слова врезались глубже, чем он ожидал. Он не знал, что с ними делать.

«Замуж?.. Нет. Женщины все одинаковые», – убеждал себя он, вспоминая, как отец пил, забывался в водке, как глох от боли. Пока однажды просто не проснулся.

«Он умер от горя. А она… Моя мать так и не узнала, что он до последнего дня её любил», – печальные воспоминания проносились в голове, пока он курил.

Потапов чувствовал, что влюбился в девушку почти вдвое младше себя. Он не мог допустить, чтобы Вика разрушила его жизнь, и решил для себя одно: прекратить все встречи с Викторией.