В кузнечном цеху, рассыпая дождь искр, оглушительно грохал электромолот, от подаваемого воздуха гудел и малиново светился горн, у одной из наковален, рядом, Орлов, в прожженном фартуке, махал пудовой кувалдой.

— Дзинь — бах! Дзинь — бах! — чередовались удары по раскаленной заготовке, с молотком мастера. Потом он дважды звякнул по наковальне (молотобоец опустил кувалду) и сунул зашипевшую поковку в воду.

— Ну вот, сегодня вовсе хорошо. — Бьешь как надо. Пять минут перекур.

Алексей прислонил орудие труда к наковальне, вынул из протянутой пачки сигарету, и оба с наслаждением закурили.

Мастер был вольнонаемным, лет пятидесяти, звали Иван Федосович. Говорил с напарником мало и только по работе.

В цеху Орлов трудился вторую неделю, и работа ему нравилась. Огонь с железом требовали силы внимания, в голову не лезли дурные мысли. Они появлялись ночью, когда казарма погружалась в сон. Алексей не мог привыкнуть к мысли, что поступили с ним несправедливо. И кто? Государство, которому служил. Впрочем, этому новому, он давно не верил. Сомнения закрались еще в Афгане.

После возвращения в Союз — усилилась, а когда тут рухнул, оформились в уверенность. Новое государство было не рабочих и крестьян, а либеральных демократов. Народ стремительно нищал, те обогащались. Орлов искал для себя выход и не находил. Если уволиться со службы, куда идти? Вне ее себя не мыслил. А поскольку новая страна все равно осталась Родиной, которой присягал, решил идти до конца. Как дед и отец в сорок первом. И вот, как говорится, «приплыл», государство которому служил, посадило. Причем ни за что. В очередной раз, явив свою сущность.

Дальше, рой мыслей Орлов прекращал. Шептал сам себе, — еще не вечер и засыпал. Чутко, без сновидений.

Лагерный режим особо не тяготил, был сродни армейскому. Как и контингент, в большинстве своем не так давно носивший погоны. Правда имелись в колонии и уголовники, переведенные из других. Было их немного, все состояли в активе*, занимая мелкие хозяйственные должности. С бывшими силовиками в разборки не вступали, сидели тихо.

В отряде Алексей со всеми держался ровно, но близко сошелся лишь с Варавой, который был завхозом и в следующем году выходил на свободу. Тот много рассказал о колонии. Как оказалось, ее открыли в пятьдесят седьмом, а название «утка» осталось со времен Гулага*. Как синоним доноса или сплетни, по которым туда попадали «враги народа».

Самым известным сидельцем колонии, был зять Брежнева, Чурбанов. Однажды для интервью с ним, в зону приехал известный журналист и увез записки генерала, которые опубликовала итальянская газета «La Repubblica». А затем перепечатку сделала российская, под заголовком «Зять Брежнева Чурбанов — в зоне «Красных петухов». Это едва не вызвало в колонии бунт, корреспондента срочно доставили туда и заставили извиниться. Здесь же, в разное время отбывали срок, мэр Сочи, известный олигарх и даже крупный чиновник администрации президента.

Деления на касты, как в воровских зонах не было, группировались по роду прошлой службы: военные, менты, чекисты, работники ИТУ, а также служители Фемиды. Имелся и уголовный элемент, как правило «стукачи», расшифрованные в других зонах.

— Короче, всякой твари по паре, — подвел итог, бывший афганец. — Некоторые, как я, кого-нибудь замочили, а в основном за взятки, крупные хищения и злоупотребление служебным положением. Режим, за редким исключением, не нарушают и освобождаются по УДО* с половины срока.

— А ты чего не освободился?

— Я как раз исключение, — вздохнул Варава. — Набил тут одному бывшему полкашу* рожу. Хилял, тварь, под «афганца», а как выяснилось, служил в Ташкенте интендантом, воруя по-черному.

Вскоре с Орловым случилось нечто подобное. Большинство в отряде составляли работники МВД: в прошлом оперативники, собровцы* и сотрудники ИТУ, образующие некую иерархическую верхушку. Ниже — следователи с военными и гаишники, в самом низу судьи с прокурорами, а также адвокаты. Из чекистов в отряде он был один.

И как-то раз, вечером, в умывальнике, дневальный из милицейских (детина под два метра ростом) стал понуждать судью, прибывшего в отряд вместе с Алексеем, вымыть унитазы в туалете.

— Но я же не дневальный, — захлопал тот близорукими глазами.

— А мне похер. Бери швабру.

— Не тронь его, — швырнул Алексей в обрез, окурок сигареты.

— Ты, птенец Дзержинского, чего сказал? — обернулся дневальный. А затем сделал пару шагов вперед и хотел мазнуть ладонью по лицу. Не вышло.

Перехватил руку у запястья, Орлов правой вертанул ее вбок и вниз, а левой рубанул амбала по шее. Тот, хрюкнув, уткнулся лбом в пол.

— Больше так не делай, — наклонился над ним и вышел. У судьи запотели очки, а другие курившие и молча наблюдавшие, переглянулись.

— Да, — сказал кто-то. — Красиво он его уделал.

На следующее утро, во время построения, начальник отряда — старший лейтенант, влепил Орлову с Медведевым (так звали дневального) по пять суток штрафного изолятора.

— Кончай перекур, — прервал мысли напарника Иван Федосович, заплевав бычок, и они встали. Звонко застучал молоток, в унисон бухала кувалда, по сторонам летели искры.

В последних числах декабря, когда зону засыпало снегом, и ударили сибирские морозы, Алексею пришла из Тулы посылка от матери. В ней были теплые вещи и еда, пара блоков «Явы», а еще письмо с поздравительной открыткой. Мать писала, что у них с отчимом все хорошо, интересовалась здоровьем сына и обещала к лету приехать на свидание.

Далее был Новый год, в отряде установили небольшую елку, украсив самодельными игрушками. После ужина, состоявшего по такому случаю из макарон-по флотски, мягкой булки и компота из сухофруктов, отряды повели на праздничный концерт, в клуб. Под ногами хрупал белый снег, над головами клубился пар, в темном, высоком небе, мерцали звезды. Концерт ставили своими силами, он, что называется, удался. Хор из лагерного актива убедительно исполнил «Вечерний звон», сорвав бурю аплодисментов, за ним выступили чтецы, жонглеры и куплетисты.

А после отбоя, запершись в каптерке, Варава с Орловым выпили немного спирта, закусив продуктами из посылки, а потом, открыв форточку, закурили.

— Что будешь делать, когда освободишься? — поинтересовался Алексей.

— Тут сидит один бывший майор из Якутии, в прошлом начальник милиции города Нерюнгри, я ему как-то помог, — выдул Игорь вверх струйку дыма. — Так вот, он обещает дать мне письмо к приятелю, тот служит начальником охраны в компании «Алроса».

— Чтобы помог с работой?

— Ну да. Они занимаются добычей алмазов, там нужны люди и приличные заработки. Так что заскочу к родителям, а от них прямо туда. Глядишь, чего получится. Чем черт не шутит?

— Верное решение, — погасил окурок Алексей. — Я бы тоже так сделал.

Потом они отправились спать. За окнами казармы бушевала вьюга, где-то дребезжало стекло, тоскливо выл ветер.

В первых числа января, после работы, Орлова вызвали в кабинет начальника отряда, который сообщил, что к нему приехали.

«Неужели мама?» возникла мысль. «А писала, что по весне».

Находившийся там же ДПНК приказал одеться и сопроводил заключенного в отдельно стоящее в углу жилой зоны, одноэтажное кирпичное здание, огражденное колючей проволокой. Внутри оно походило на гостиницу, со шторами на окнах, несколькими чеканками на стенах и десятком, окрашенных слоновкой, аккуратно пронумерованных дверей. Пройдя коридором, остановились у последней.

— Тебе сюда, — указал пальцем майор и заскрипел ботинками обратно.

Алексей толкнув дверь, переступил порог комнаты. Она была средних размеров, с двумя застеленными кроватями, столом со стульями посередине и платяным шкафом.

От окна, в морозных разводах, обернулся человек. Это был Увалов.

— Ну, здорово, Леш, — прошел вперед и облапил Орлова.

— Здорово, Толя, — улыбнулся тот. Какими судьбами?

— На свидание к тебе. С рождественскими гостинцами и новостями.

— Новости это хорошо, послушаю.

— Так, ты сначала снимай шапку и бушлат, да запри дверь, а я пока организую пожрать. Времени у нас навалом.

Через несколько минут они сидели за столом, на который приятель из спортивной сумки поочередно выложил колбасную, сырную и рыбную нарезки, такой же, в фольге «дарницкий», банку корнишонов и пакет абхазских мандаринов.

— А теперь главное, — расстегнув стильный пиджак, достал из бокового кармана плоскую мельхиоровую фляжку. Снял с нее колпачок, набулькал доверху и протянул Орлову.

— Ну, за Новый Год и встречу! Фляжка звякнула в колпачок, выпили.

— Ты давай, плотнее закусывай, — очистив мандарин, сжевал дольку Увалов. Шамовки* для тебя полная сумка. И еще подарки от ребят — электробритва и транзисторный приемник.

— Как там они?

— Да вроде нормально.

— А ты?

— Я теперь, Леша, помощник Жириновского в Думе. Знаешь такого?

— Кто ж его не знает (улыбнулся Орлов) Выходит не зря ходил на партийные тусовки?

— Выходит. Ну да ладно, это все лирика, теперь о главном. Мы тут подсуетились, и кое-что сделали для пересмотра твоего дела. Левитин проскочил в Белгород, где сидит хмырь давший ложные показания, и тот отыграл обратно. Через Филатова, его заявление передали в приемную Генерального. Потом я рассказал о тебе Вольфычу. Мол, патриот, настоящий офицер, пострадал от режима, и он подписал депутатский запрос на имя Скуратова*, с просьбой разобраться. А еще встретились с Гуляевым с твоим адвокатом, рассказали новые обстоятельства, и тот накатал жалобу на приговор, в Верховный Суд.

— Спасибо, вам, — растроганно сказал Орлов.

— Да ладно, брось, — шутливо толкнул в бок приятель. — Мы ж всегда друг друга выручаем.

Эту ночь они не спали, проговорив до утра, а в десять однокашник ушел, заронив робкую надежду.