Заключенный Анатолий Сергеевич Шкель, он же «Оса», лежал на откидных нарах одиночки штрафного изолятора, в тусклом свете забранной металлической сеткой лапы. От бетонных стен с полом тянуло могильным холодом, из крана умывальника капала вода, пованивало из параши.

— Сгноить хотят падлы, — цокал зубами под тонким солдатским одеялом, подтягивая волосатые ноги к животу.

А начиналось все, так клево. «Лапти» менту с его помощью сплели, и тот надолго загремел в зону, а Осу, как и обещал следак, осудили на пятерик за злостное хулиганство.

Когда отправили в СИЗО, законники с воли организовали ему грев* и даже заслали ксиву*, что обеспечат воровскую зону. В камере Оса держался гоголем — сбил вокруг себя шоблу, играл в карты на интерес и потягивал чифирок под хорошую сигарету. А после отбоя, когда убавлялся свет, шестерка чесал ему пятки.

Потом случилась непонятка. Вместо «черной»* зоны, где ждали коронование и почет, Осу этапировали в «красную»*, которая находилась в Белгородской области, именуясь в народе Сосновкой.

Там свирепствовал актив из ссученных, гнобя и обижая честных воров, что вполне устраивало администрацию. Когда Оса попытался качнуть права, активисты ночью отмудохали его в бараке, а вот теперь он загремел на пятнадцать суток в ШИЗО. Повод был никчемный — улегся после ужина на койку.

— Ладно суки, с вас станется, — натянул вор на голову одеяло и решил немного соснуть. В таких местах, вечер утра мудренее. Постепенно он угрелся, захрапел и увидел сон, где был законником и смотрящим зоны. Упрев руки в бока, с голыми плечами, на которых синели звезды, Оса восседал подобно идолу, на своей койке в окружении блатных с шестерками, где вершил суд над активистами. Те стояли на коленях с перепуганными мордами.

— Ну что, ссучились падлы? — обвел всех глазами. — Подмахиваете администрации?!

— Прости, пахан, — тряслись, пуская сопли активисты. — Мы исправимся.

— Веры вам нет, — прошипел Оса. И приказал шестеркам, — прибить всем к полу яйца. Те набросились на отщепенцев, стащили штаны и громко застучали молотками…

На этом сон прервался.

Снаружи громыхнул засов, ржаво заскрипела дверь, вошел попка* с резиновой дубинкой. Ткнул ею в бок. — Осужденный, встать! На выход!

— Куда на ночь глядя? пробурчал Оса, сбросив одеяло и сунул ноги в кирзовые, без шнурков, ботинки. Надзиратель молча вывел наружу, приказав, — мордой к стене! Запер обитую железом дверь, скомандовал, — уперед!

Пошли ярко освещенным коридором вдоль еще трех камер с закрытыми шлазками, свернули за угол, остановились перед глухой дверью в тупике.

— К стене! — снова гавкнул страж, постучал согнутым пальцем в косяк и завел Осу в небольшой, без окон кабинет с окрашенными масляной краской стенами.

Там, за столом с зеленым сукном на крышке, сидел худощавый, с короткой стрижкой, мужик в свитере и джинсах, а на продавленном диване рядом с сейфом, кум* в расстегнутом кителе с погонами капитана. Его вор уже знал по карантину.

— Пока свободен, — сказал кум попке, тот вышел, прикрыв дверь. — Присаживайся Шкель, — показал на стул у боковой стенки. — С тобой хотят побазарить.

— Это еще о чем? — уселся Оса, закинул ногу на ногу.

— О делах наших скорбных, — наклонился вперед мужик в свитере. — Я к тебе приехал специально из Москвы.

— Излагай, начальник, — зевнул вор. — Послушаю.

— Ты сейчас напишешь бумагу на имя Генерального прокурора, что дал ложные показания на подполковника Орлова. А теперь осознал и желаешь покаяться.

— Вот уж хуюшки, — скрипнул стулом зэк. — Ничего писать не буду.

— Еще как будешь, — пробасил с дивана кум. — В соседней с твоей камере ждут Леха Хряк и с ним еще двое. Так что выбирай. Написать или стать машкой*.

Побледнев, Оса забегал глазами. Хряк был из тех, кто его накануне мордовал, обещая прилюдно опустить*. А это было концом воровской карьеры.

— Ну, так как? Два в уме один запоминаем? — хитро прищурился москвич.

— Хрен с вами, банкуйте, — придвинувшись после долгого молчания к столу, взял вор протянутую ручку. — Как и чего писать?

— Вверху справа, «Генеральному прокурору РФ Устинову» подвинул ему собеседник лист бумаги. «От заключенного ИК-5 Шкеля А.С.» Ниже, «заявление».

— Написал, — буркнул Оса. — Чего дальше?

— Ну а дальше, как оговорил на следствии и в суде Орлова, а также, кто надоумил это сделать

— Насчет, оговора, напишу. Остальное — нет. Меня тут же замочат.

— Мы уже в курсе — это дед Хасан и Могила с Колючим. Но коль тебе сдавать своих западло, пусть будут звери*. Например, тот же Рудик Бакинский.

— Рудик в самый раз, — чуть подумал Оса. — Он с нашими на ножах. И, наморщив лоб, стал выводить строки бумаге. Закончив, размашисто подписал, поставил дату и протянул сидевшему за столом.

— Хорошо изложил, — внимательно прочитал тот. — Только ошибок много.

— Я, начальник, институтов не кончал, можно сигарету?

— На, держи пачку, заработал. Открыл лежавшую сбоку кожаную папку, сунув туда бумагу, щелкнул кнопкой.

— И последнее, Оса. Завтра твоя заява будет на Большой Дмитровке, а потом с тобой встретится спецпрокурор. Не вздумай отрабатывать назад.

— Если рыпнишся, отдам замуж за Хряка, — добавил молчавший все это время кум. — А поведешь себя правильно, замолвлю перед хозяином слово, и поедешь на воровскую зону.

— Все сделаю, начальники, — заверил Оса. — Только замуж не надо.

Когда снова отвели в камеру, он улегся на шконку, натянув на голову одеяло (батарея в одиночке едва грела) и предался размышлениям. Что поступил верно, сомнений не возникало. Главное, от позора ушел, а там будет видно. По жизни Оса был прагматиком.

Немного поворочавшись, опять уснул. Снилась ему голая баба из какого-то фильма, закрывавшая руками сиськи и оравшая, — не виноватая я! Он сам пришел!