Путь домой был медленный и печальный. Говорили, в основном, о Сопелкиной, вспоминали про нее разное — но это были всё какие-то пустяки, вроде банки, надетой на голову, или брошенных в кастрюлю носков.

Въехала она к нам недавно, объявилась неизвестно откуда и сразу же, в первый день, устроила в квартире скандал. Вперла в кухню огромный стол, выставила в «поганый» угол самодельный стол дяди Вани Кочкина, который, между прочим, герой войны и имеет на груди две медали, коридор перегородила шкафом, а в нише, где была ее дверь, повесила чугунную занавеску. Как-то от ее занавески получил сотрясение мозга другой сосед, Семен Семафорыч — нес на кухню разогревать уху, не заметил выходящей Сопелкиной, с ней столкнулся, опрокинул кастрюлю, поскользнулся и башкой в занавеску. Ведь Сопелкина всем на зло еще и лампочку в коридоре вывинтила — нечего, мол, электричеству нагорать при теперешних-то безумных ценах. И мало было Семафорычу сотрясения, Сопелкина на него еще и в суд подала — за предумышленную порчу имущества. Оказывается, когда он падал, то зацепился за соседкин халат и оторвал на нем какую-то пуговицу.

В гости к ней никто не ходил, в комнату никто не заглядывал — что там было за чугунной преградой, прикрывающей облезлую дверь, — этого не знали ни мы, ни соседи, ни Тимофей Петрович, наше славное общественное животное, а уж он-то, по роду деятельности, знать обязан был про квартиру все.

Первым делом, придя домой, мы отправились сначала ко мне, потом в комнату, где жили Щелчковы. Но родителей, моих и его, дома почему-то не оказалось. Наскоро перекусив у Щелчкова, мы провели оперативное совещание.

На нем было решено следующее. Во-первых, эти сутки не спать. Во-вторых, всем держаться вместе, потому что, когда все вместе, незаметно уморить человека сложнее, чем когда он один. А еще мы втроем решили, что нечего рассиживать в комнате, нужно смело идти на кухню и вести себя спокойно и вызывающе.

На плите скворчала сковорода и шумел, закипая, чайник. Пахло луком и сопелкинскими котлетами. Мы сидели за щелчковским столом и коллективно разгадывали кроссворд. Сопелкина пока на кухню не выходила.

— Грузинское национальное блюдо из пяти букв, — прочитал я очередной вопрос.

— Харчо, — предположил Шкипидаров.

Я пересчитал буквы и вписал его «харчо» в клеточки.

В коридоре пропела дверь, и на кухне появилась Сопелкина. В плутоватых ее глазах плавали коричневые зрачки.

— Так... — насупившись, сказала соседка, приподнимая крышку сковороды. — Две... четыре... — Она пересчитала котлеты, косясь на нас из-под выщипанных бровей. Все котлеты оказались на месте, и повода для скандала не было. Но не такой была Сопелкина человек, чтобы не отыскать повод. — Здрасьте вам. — Она громыхнула крышкой. — Своих бандитов нам не хватает, так еще чужие пожаловали. Сразу милицию вызывать или сам уйдешь, пока не забрали?

— Что я такого сделал? — насупившись, сказал Шкипидаров.

Я пнул его под столом ногой: мол, веди себя, как договаривались, — спокойно и вызывающе.

— Поговори у меня — «что сделал». А мыльницу кто из ванной спер?

— Очень мне нужна ваша мыльница. — Шкипидаров развалился на табурете и демонстративно поковырял в носу.

Я кивнул ему, одобряя: правильно. Главное, спокойно и вызывающе.

— Ты не выкай, мал еще мне выкать, не родственники. — Сопелкина распрямила брови. — И нечего к моим котлетам принюхиваться...

Договорить ей я не дал.

— Русское национальное блюдо из четырех букв? — выстрелил я вопросом.

— Харч, — ответила соседка, опешив.

Я вписал ее слово в клеточки и как бы между делом заметил:

— А мыльницу вы сами к себе в комнату унесли, чтобы ваше мыло не смыливали.

Чайник заходил ходуном, зафыркал горячим паром. Сопелкина схватила его с конфорки, другой рукой подхватила сковороду в зашаркали к себе в комнату.

Одно ноль в вашу пользу, — сказал молчавший все это время Щелчков.

— Главное, спокойно и вызывающе, — ответил я.

Щелчков задумчиво посмотрел на меня.

— Какая-то она не такая, не как всегда. — Он скрипуче поскреб в затылке. — Ни сковородкой никого не огрела, ни даже кипятком не ошпарила. Может, после разговора с маньяком?

— Ребята, я, пожалуй, пойду, — засобирался вдруг Шкипидаров. — Макароны варить поставлю. — Он неуверенно посмотрел на нас. — Все равно вам родителей дожидаться.

— Никуда не денутся твои макароны, — сказал Щелчков. — Погоди, сейчас пойдем вместе. Родителям записку только напишем.

И тут в прихожей пророкотал звонок — раз, другой, третий. Мы с разинутыми ртами считали. Пятый звонок был совсем короткий — тенькнул и замолчал. Ни к нам и ни к кому из соседей столько звонков не делали.

— Почтальон? — предположил я.

— Как же, жди! — ответил Щелчков. — Телеграмму тебе принес: «Гроб готов, высылайте тело». И подписано: «Доктор С.». — Он задумался и кивнул на дверь. - Все, уходим но черной лестнице.

— А родители? — сказал я. — Мы же их хотели предупредить.

— Позже, — сказал Щелчков. И добавил: — Если будем живые.