— Скальпелем еще ничего, — час спустя рассказывал Шкипидаров; мы сидели в кузове пятитонки, вжавшись спинами в ее занозистые борта. — Вот недавно на Васильевском случай был: разоблачили в школе банду преподавателей. Представляете, в кабинете литературы они устроили камеру пыток, с помощью заводной челюсти, вставленной в бюст Макаренко, насмерть гробили двоечников и троечников. Не выучил стихотворение «На смерть поэта», тебя — хвать и суют под челюсть. Сделал две ошибки в диктанте, не умножил правильно два на два — хнычь не хнычь, полезай туда же. Замучивали практически подчистую. Сперва палец тебе оттяпают, потом руку, потом другую. Оставляли только мелкую ерунду — прыщ на шее или, там, бородавку.

Шкипидаров облизнулся и сделал паузу. Подмигнул знакомому воробью, пролетавшему над нашими головами, и продолжил свою страшную быль:

— А узнали об этом просто. Ведь у них, что ни четверть, одни отличники. В школе абсолютная успеваемость. Милиция, конечно, заинтересовалась — что это за школа такая, в которой нету ни одного троечника. Не бывает, мол, таких школ. Устроили, короче, облаву, врываются с пистолетами в кабинет — бах! бабах! — это учителя отстреливаются. Милиционеры им: «Руки вверх!», преподаватели прыг в окно, а там по ним из пистолета — бабах! Которых, в общем, сразу перекокошили, которых посадили в тюрьму, челюсть сдали в Музей милиции, кабинет литературы закрыли...

— Чушь собачья, — сказал Щелчков. — Ты соври еще, что у них в столовой продавали пирожки с человечиной, приготовленной из тех самых двоечников.

— На что спорим? — дернулся Шкипидаров, протягивая руку для спора. — Дядя Витя, двоюродный мамин брат, знает лично одного человека, так у него, у этого человека, есть знакомый, у которого учился в той школе соседский сын. Он безрукий, этот соседский сын, ему руку по ошибке отрезали, обознались, думали, что он троечник. А он отличник, поэтому и живым оставили, вовремя остановили свой агрегат.

— Не буду я с тобой спорить, неинтересно. — Щелчков хлопнул Шкипидарова по руке, показывая, что спор окончен. — Может, нам уехать из города? — Он с надеждой посмотрел на меня. — У крестного дача под Сестрорецком.

— А родителям что скажем, подумал? А в школе? — Я отмахнулся. — Нет, это не вариант.

Я вытащил на свет коробок. Звезды на этикетке дрогнули, в иллюминаторе расцвела улыбка. Со времени происшествия на Покровке прошло уже часа полтора, а он все грелся в моем кармане и не думал сбегать, как прежде.

Меня посетила мысль — дурацкая, но кто знает?

— Слушай! — сказал я вдруг. — Каждый раз, когда мы вляпываемся в какую-нибудь историю, почему-то появляется коробок. И всякий раз, когда он появляется, почему-то все улаживается само собой.

— Не верю я в эти фокусы, — пробурчал Щелчков. — Ты еще свечку перед иконой поставь, чтобы боженька на голову этому Севастьянову кирпич сбросил.

— Религия — дурман для народа, — раздался неподалеку голос.

Мы выставили головы за борт. Рядом с кузовом стоял дядя Коля Ежиков и сморщенной коричневой тряпочкой надраивал свой древний свисток. Сторожевая собака Вовка развалилась возле дяди Колиных ног и лениво лизала левый дяди Колин полуботинок.

Дядя Коля сощурился. Он увидел у меня коробок.

— Никак курите? — спросил дядя Коля, хмурясь. — Вы же мне всю базу спалите! Здесь бензин, горючие материалы, ветошь, смазка, дерево, только чиркни! Да меня ж начальство без соли съест, если тут хоть что-нибудь, да убудет. Даже эта вот ненужная тряпочка.

Дядя Коля расправил тряпочку, ту, которой драил свисток, и убрал ее в нагрудный карман.

— Что вы, дядя Коля, — сказал Щелчков, — мы не курим, мы в коробок играем. На щелбаны. — И, чтобы дядя Коля не сомневался, громко щелкнул Шкипидарова в лоб.

Дядя Коля опять сощурился и задумчиво поскреб подбородок.

— Ну-ка, дай-ка, — сказал он мне.

Я послушно протянул ему коробок.

С полминуты он вертел его перед носом, думал.

— А ведь где-то, — наконец сказал дядя Коля Ежиков, — мне такая картиночка попадалась. Ну, не эта, может, похожая...

Он еще раз изучил этикетку и вернул коробок мне. Потом уселся на подножку автомобиля и поведал нам такую историю.

— Жил когда-то в нашем районе один мудрила. Про него даже в газете писали... этот... как там... на букву «фэ»... фельетон. Название было, помню, еще смешное. Что-то там про будильники и машину времени. Так... минуточку... хе-хе-хе, вспомнил! «Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!» Было это давно, лет десять назад. Называл себя чудак народным изобретателем — говорил, университетов мы не кончали, а все сами, все своими мозгами. Изобретал всякую дребедень, вроде этой машины времени, а еще он дрессировал животных — кошек, чижиков, дворняг, попугаев — и устраивал на улицах представленья. Он и срок-то не за то схлопотал, что людей обманывал, а за то, что брал незаконно деньги за свои представленья. Сам он объяснял дело так, что применяет на практике теорию академика Павлова, прививает животным человеческий разум. Они ж были у него говорящие, эти Жучки, Бобики, Мурки, Жмурки. Ну понятно, что не по правде, слова три-четыре, может, они и знали, ведь голодное животное за шкурку от колбасы выучит хоть чего, хоть поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», но он-то все выдавал за правду. Видел я его пару раз, интересный был такой человек, с виду и не скажешь, что махинатор. И одет прилично, не то что некоторые, — кепка, пальто, штаны, темные очки на лице и при ходьбе на тросточку опирается.

Дядя Коля улыбнулся в усы и весело притопнул ногой.

— А коробочек, который на ваш похожий, я вспомнил вот по какому случаю. Дело было возле бани на Усачёва, кажется, на первомайские праздники. Людей набилось в переулок — не продохнуть, хвост тянулся аж от Египетского моста, оно понятно — кому ж на праздники немытым хочется оставаться. В общем, стоим мы в очереди, время приближается к вечеру, а очереди конца не видно. Стоять скучно — ну поскандалит кто, ну со знакомым анекдотом каким-нибудь перекинешься, ну в газету соседу спереди заглянешь через плечо, и больше никаких развлечений. Как вдруг — смех, кто-то на свистульке играет, кто-то лает, кто-то свистит по-птичьи. Смотрим, а прямо напротив нас бременские музыканты, ну хоть ты тресни. Внизу собака, у собаки на спине — кот, а у кота на голове — попугай. Сюда б еще осла с косолапым мишкой, была бы полная картина, как у Крылова. И руководит всей этой комедией тот самый дядька, который в штанах и с тросточкой.

Дядя Коля перевел дух, потом продолжил, не снимая улыбку:

— «Репетируйте, — кричит, — репетируйте!» — это он своей звериной компании, а сам тросточкой над попугаем трясет. Попугай ему: «Р-руками не тр-рогать!» — и крылом от его палки отмахивается. Кот с собакой тоже переминаются, видно, скучно им стоять без работы. А попугай на них: «Не р-рыпайтесь, дур-раки!» — чтобы, значит, равновесие не терялось. Очередь, конечно, развеселилась, так смешно у них все это выходит. Потом дядечка поднимает руки, требуя от людей внимания. И тогда, когда шум стихает, попугай, перегнувшись через кота, орет псу прямо в ухо: «Р-раки!» Псина пятится враскорячку задом, как бы изображает рака. Попугай зря времени не теряет, он орет что есть силы: «Р-родина!» Кот, услышав такое слово, начинает приятным голосом: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек». И поет вроде как по-кошачьи, а звучит почти что по-человечески, вот что значит идет от сердца. Пес тем временем продолжает пятиться, кот поет про поля и реки, попугай же, он над ними начальник, вдруг как крикнет громко, по-командирски: «Кор-робок! — кричит. — Кор-робок!» — а у самого уже папироса в клюве, то есть вроде как бы требует прикурить. Тут хозяин достает коробок и трясет им над попугайским ухом: мол, и рад бы вас порадовать огоньком, да не получится, спички кончились. Вот тогда-то я ее и запомнил, эту самую картинку с ракетой, когда он тряс коробочком в воздухе. Попугай не унимается, требует: «Кор-робок! — кричит. — Кор-робок!» — и как-то жалостно при этом подкукарекивает. Тогда хозяин обращается к очереди: товарищи, говорит, кто не жадный, не одолжите ли пернатому огоньку. Ну, народ тут как из очереди повалит — не потеха ли, курящая птица? — ясно ж, каждому хотелось быть первым, и со спичками, и так, посмотреть. Я вот тоже не удержался, дернулся, только веник на тротуаре бросил, чтобы место свое в очереди пометить. Тут-то вся его мораль и открылась, когда люди свои места покинули. Этот дядечка воспользовался моментом и, пока мы канителились с попугаем, взял без очереди в кассе билет и спокойненько отправился мыться. Для того, видать, он все и затеял, чтобы в очереди зазря не париться.

Я спросил:

— А машина времени? Он что, правда, ее построил?

Дядя Коля развел руками:

— Чего не знаю, того не знаю. Про нее я в фельетоне читал, а газета — дело такое, там для смеха чего только не напечатают. Посадили его после, короче. Дали полный тюремный срок. За мошенничество в особо крупных размерах.

— Дядя Коля, — спросил Щелчков, — а где этот дрессировщик жил?

— Опять не знаю, — ответил сторож. — Но не иначе как отсюда неподалеку, раз он в бане на Усачёва мылся.

— А птицы его, кошки, собаки, их тоже вместе с ним посадили?

— Их посадишь, глупая твоя голова. Они ж звери, они во всякую решетку пролезут. Да и баланды на эту свору не напасешься. Возьми хоть Вовку, вроде кожа да кости, а жрет еды что твой крокодил. Верно, Вовка? — Дядя Коля нагнулся и потрепал собаку по голове. Та в ответ заулыбалась по-песьи и лизнула дяди Колин сапог.

В воротах загрохотало железо. Все мгновенно посмотрели туда. Но это был никакой не грабитель, это был ученик сторожа, вернувшийся из похода по магазинам. В одной руке он держал пакет, в другой — надкусанный «городской» батон, под мышками — бутылки с кефиром.

— Купил, — отрапортовал Шашечкин. — Как просили, только боржома не было, взял кефир.

— Не было, значит, не было. Главное, чтобы не всухомятку, от сухомятки желудок портится. — Дядя Коля принял из рук продукты, из подмышек — стеклотару с кефиром. Принимая пакет, принюхался и сурово взглянул на Лёшку.

— Ты какую мне колбасу принес? Я тебе велел «чайную», по рупь двадцать, и чтобы ножом порезали. Трудный ты человек, Лёшка, не знаю прямо, что с тобой делать. Учишь тебя, учишь, а все без толку. Может, тебя уволить и взять Бубнилова? Он хоть и заика, зато в очках, и «чайную» колбасу от «любительской» отличит запросто.

Лёшка опустил голову и поплелся вслед за дядей Колей в каптерку ужинать. Вовка побежала за ними.

Я подумал: может, рассказать дяде Коле? О соседке, о живодере с крыши, об их разговоре в садике? Дядя Коля человек правильный, он в бане через день моется. И потом у дяди Коли ружье. Неважно, что оно не стреляющее, он же сам говорил недавно, что бывают такие случаи, когда и незаряженное стреляет.

Идти домой не хотелось. Но идти было надо, куда ж тут денешься — не оставаться же на ночь в кузове. Тем более что Щелчков вдруг вспомнил, что крестный, у которого дача, уехал на поминки в Бокситогорск. К тому же и в животе свербило — наверное, от запаха колбасы. Но сперва надо было разобраться с соседкой — что делать? как защищаться? говорить или нет родителям?

— Пока не подавать виду, — сказал Щелчков. — Пусть думает, что мы ничего не знаем. И все время не спускать с нее глаз. Родителям говорить не будем, не хватало еще их сюда впутывать.

— А мои сегодня в Павловск уехали, знакомить нашего Муфлона с какой-то девочкой, — вмешался в разговор Шкипидаров. — Макарон оставили на два дня и уехали. Так что я до послезавтра свободный.

Мы со Щелчковым переглянулись. Я подумал то же самое, что и он. До утра перекантоваться у Шкипидарова, дальше — школа, после школы — посмотрим. Но в любом случае сначала надо зайти домой, чтобы предупредить родителей. Сказать им, что у нас репетиция, что срочно надо выучить роли, а книжка, по которой спектакль, одна на всех и хранится у Шкипидарова.

Сначала надо было зайти домой.