В конце июля, выдавшимся необычно погожим для этих мест, Поспелов с командиром третьей роты штабс-капитаном Бергом впервые попал старшим на вольные работы.

Согласно «Положению о хозяйстве в роте», высочайше утверждённому в 1878-м году, нижним чинам воинских частей в свободное от служебных занятий время разрешалось наниматься на сезонные работы, производящиеся летом и осенью. Делалось это в целях улучшения быта нижних чинов (рядовой получал пятьдесят копеек в месяц) и пополнения ротной артели[46].

Иван Ильич Николаев, радея о своих солдатах, лучше других умел договариваться с местными землевладельцами о таких работах. Подполковник умел выбрать работы наиболее подходящие и по сходной цене.

Через день рота вместе с пулеметной командой во главе с офицерами, погрузилась на поезд и выехала к месту назначения. Это была помещичья усадьба близ Кобрина, где нужно было убрать ячмень. На вокзале встретил управляющий, низенький упитанный поляк. Выгрузились. Унтер-офицеры построили солдат, офицеры с Садальским (так звали поляка) сели в рессорную коляску впереди, тронулись по полевой дороге в имение.

– Рот-та, запевай! – гаркнул шагавший сбоку фельдфебель Воропаев.

– полетел в высокое небо чистый звонкий голос

– дружно ответили двести крепких глоток.

Усадьба оказалась в трех километрах от железнодорожного полустанка, в березовой роще, окруженной полями. Состояла она из двухэтажного барского дома со службами, за рощей – два дощатых сарая, а у дальнего леса виднелась деревенька.

– Рота, стой! Ать-два! – скомандовал фельдфебель.

Управляющий с офицерами вышли из коляски, началось размещение. Солдат определили в сараи, куда те, сняв амуницию, стали таскать сено, Берга с Поспеловым управляющий пригласил в дом.

– Ясновельможный пан Грабек с семьей отдыхает в Варшаве, почему не может вас встретить лично, – рассыпался в любезностях Садальский, – вот ваши комнаты (прошли в правое крыло дома). Кушаем вместе в панской столовой, для жовнежей[47] будет готовить кашевар. Момент, я распоряжусь, – выкатился наружу.

Вскоре все трое сидели за богато накрытым столом в большой зале с хрустальной люстрой вверху, изысканной мебелью и картинами на стенах.

– Первая за знакомство, – разлил Вербицкий по стопкам водку.

Чокнулись, принялись с аппетитом закусывать рыбьим балыком и домашним окороком со слезой. Когда приняв по второй, заканчивали ботвинью с раками, поданную слугой, в дверь зала осторожно постучали.

– Пшепрашем, – обернулся управляющий.

– Так что обед готов, ваше благородие! – вытянулся на пороге фельдфебель, приложив руку к фуражке. – Разрешите начинать?

– Валяй, – махнул ложкой штабс-капитан.

На десерт выпили по чашке кофе со сливками и земляникой. Достав папиросы, офицеры закурили.

– Да, господин Садальский, весьма не бедный ваш ясновельможный пан, – выдул вверх колечки дыма Берг.

– Не бедный, – захихикал тот. – Два пивных завода в Бресте и Варшаве, табачная фабрика в Лепеле, а ещё, почитай, все земли в уезде да три деревни.

Михаил затянулся папиросой и вздохнул. Их последнюю деревеньку дед – гусарский ротмистр, спустил в карты. Проиграл бы и жену, да друзья не дали.

Со следующего утра началась уборка. Получив необходимый инвентарь, воинская команда во главе с фельдфебелем и унтерами вышла в поле (офицеры еще почивали) и приступила к работе. Первая шеренга, в распоясанных белых рубахах, широко взмахивала косами, вторая вязала сжатый ячмень в снопы, а третья устанавливала их в суслоны[48]. Поскольку большинство солдат происходило из крестьян, работа спорилась.

Когда в полдень обедали на полевом стане жареной бараниной, дополняя ее молоком с ржаным хлебом (всё выделил управляющий), появились их благородия на дрожках.

– Молодцы, ребята! – остановив лошадь, оглядел скошенное поле Берг.

– Рады стараться! – вскочили те на ноги.

– Продолжайте, – Берг тряхнул вожжами, коляска покатила по дороге в сторону деревни. За ней открылось светлое озеро с кувшинками. Искупавшись, немного позагорали и вернулись в усадьбу, где засели за карты.

Через две недели солдаты закончили страду, изрядно посвежев на вольных харчах, управляющий выдал офицерам оговоренную сумму, и команда тем же путем вернулась в часть.

Теперь подпоручик жил в небольшом домике близ южных ворот крепости, который снимал на пару с Вербицким. Михаил имел две комнаты и кухню с пристройкой, в которой обитали денщики, поросший травой садик и колодец.

Вставал Михаил ровно в шесть, голый по пояс выходил наружу и десяток раз крестился двухпудовой гирей, стоявшей под навесом. Затем обливался холодной водой, растирался жестким полотенцем, которое подавал Чиж, после на кухне они с сонным прапорщиком пили чай, закусывая бутербродами с краковской колбасой и сыром.

– Хорошо бы, Вася, и тебе по утрам делать гимнастику, – прихлебывал из чашки Михаил. – Бодрит, а ещё полезно для здоровья.

– Нет, – грустно качал тот головой. – Я, видишь ли, чувственная натура.

Вербицкий пописывал стихи, а по вечерам исполнял под гитару русские романсы. Причем весьма недурно. А еще был влюблен в купеческую дочку, которая отказывала во взаимности.

Далее, надев мундиры с фуражками и прицепив шашки, оба шли на службу.

Одним таким днем Поспелову пришла посылка с Кавказа. Там были чурчхелы, сыр, дразняще пахнувший суджук[49], несколько бутылок «Хванчкары» и короткая записка от Беслана Званбы. В ней сообщалось, что служба идет исправно, он уже полковой адъютант и приглашает летом в гости.

– Пируем, – хлопнул по плечу приятеля Михаил, крикнув: – Васька!

– Я, вашбродь! – тут же нарисовался денщик.

– Это тебе, – вручил одну из сладостей. – А теперь сбегай и пригласи на ужин подполковника Николаева с капитаном Бергом.

Вечером собравшаяся у них компания отдавала дань кавказским гостинцам. Вино оказалось выше всяческих похвал.

– Умеют его делать, азияты, – смакуя очередной бокал, изрек батальонный командир.

– Это да, – невозмутимо пыхнул папироской Берг, а Вербицкий глядя в открытое окно с мерцающими звездами, тихо перебирал струны:

– навевали грусть печальные строки.

Легла зима, она была здесь мягче, чем в России, наступили Святки – с колядками и Крещенским купанием в проруби, массовым гулянием в городе. По такому случаю нижним чинам в крепости разрешили увольнения, где они могли пропустить в кабаках рюмку-другую и предаться другим развлечениям.

Самыми интересными были кулачные бои, устраиваемые в пригороде рядом с крепостью, на льду замерзшего Муховца. Дрались «стенка на стенку» обыватели и гарнизонные солдаты. Гражданская с военной власти не препятствовали, многие даже делали ставки. Бои шли с переменным успехом, но в прошлом году верх взяли «шпаки»[50].

До этого у военных был отменный боец – саженного роста фейерверкер из крепостной артиллерии, но осенью, выслужив срок, он ушел в запас. Теперь вожак посадских[51], такой же комплекции грузчик Ерофей с табачной фабрики, не имел себе равных. Как результат, солдаты потерпели поражение и хотели взять реванш.

Их возглавлял старший унтер-офицер Леле-ка, переведенный в один из полков за какие-то прегрешения. Был он пониже грузчика, но гнул пальцами пятаки и кулаком в лоб убивал барана.

На четвертый день после праздничного богослужения, в одиннадцать утра на берегу Муховца собралась многочисленная толпа – поглазеть на зрелище. Здесь были все сословия, начиная от дворян с купцами и заканчивая мещанами. Меж них сновали лоточники, торгуя горячим сбитнем и рождественскими кренделями. Пришли поддержать своих и гарнизонные солдаты, тут и там стояли группами офицеры.

День выдался морозным, на деревьях орали вороны, на льду уже переминалась сотня бойцов, стоя друг против друга. Посадские кто в чем, солдаты в сапогах с шароварами и нательных рубахах.

– Ставлю трешницу, наших опять побьют, – шмыгнул носом Вербицкий.

– Принимается, – весело ответил Михаил, за всем с интересом наблюдавший.

Они стояли у вросшей в лед баржи, позади притопывал ногами Чиж с покупками.

Зачинщиками выступила ребятня с окраин, с визгом начав драку, а потом улепетнув. Стенка надвинулась на стенку, кто-то заорал «бей крупу!»[52], в воздухе замелькали кулаки.

Поначалу служивые потеснили городских, учинив клин во главе с Лелекой, после каждого его удара кто-то валился на снег вверх тормашками. Это длилось, пока на пути не встал грузчик Ерофей. Ловко уклонившись от унтер-офицерского кулака, с разворота трахнул унтера в ухо, гвардеец рухнул как дуб.

– А-а-а! – восторженно заорали посадские, усилив натиск, а их вожак сшиб еще двух.

– Что делает, что делает, – кусал губы Поспелов, а потом не выдержал. Сняв шинель, бросил денщику, за ней скинул мундир и в одной рубахе припустил к сражавшимся. Растолкав солдат (те подавались назад), пробился в первый ряд и оказался перед Ерофеем. Тот, хэкая и ворочаясь, как медведь, крушил направо и налево.

Михаил с налета саданул вожака в челюсть, здоровяк, мотнув бородой, двинулся на него.

«Вжик», – пролетел над головой кулак. Михаил едва успел присесть, затем выпрямился и ввинтил кулак грузчику в бок. Тот, зевая ртом, пошатнулся, получил второй удар, в лоб, и, раскинув руки, повалился назад, сбив двух соратников.

Теперь завопили солдаты, дружно навалившись на «шпаков», последние побежали.

Утерев со лба пот, Михаил направился назад, но его громко окликнули: «Подпоручик!» К нему от берега, придерживая шашку, спешил офицер, а на откосе, чуть в стороне от других, стояла группа людей – военных и гражданских.

– Вас требует к себе его превосходительство, – выдохнул, остановившись, офицер.

«Ну вот, вляпался», – мелькнуло в голове, а вслух Поспелов сказал:

– Слушаюсь, только приведу себя в порядок.

Через несколько минут он стоял навытяжку перед комендантом, рядом с которым находились губернатор с градоначальником, полицмейстер и несколько купцов первой гильдии. Поспелов ожидал разноса, но его не последовало. Генерал-лейтенант довольно крякнул, благодушно похлопал по плечу и пригласил вместе отобедать.

Когда же обед закончился и все разъехались, генерал, попросив задержаться, сказал:

– Благодарите Бога, подпоручик, что победили. В ином случае закатал бы вас на гауптвахту, – а потом хитро подмигнул: – Кстати, на пари с губернатором я выиграл пятьсот рублей, – и протянул несколько купюр: – Здесь половина.

Поспелов было отказался, но командующий гарнизоном настоял.

Дома его встретил обеспокоенный Вербицкий:

– Я уж думал, он тебя арестовал. Офицеру подобное недопустимо.

– Пронесло, – улыбнулся Михаил.

На следующий день он отыскал грузчика Ерофея. Тот сидел в трактире и угрюмо пил водку.

Когда Михаил присел напротив, грузчик поднял глаза и открыл рот:

– Так ты, вы… офицер?

– Ну да, Ерофей Иванович, а это тебе, – вынув из кармана, Поспелов положил на стол двадцатипятирублёвую купюру. – Не держи обиды.

Прошел еще год, и в начале июля в Варшавском военном округе были объявлены учения. Округ считался передовым в Русской армии, военная мысль больше работала в Варшаве, нежели в Санкт-Петербурге, чему способствовало наличие там особого собрания офицеров генерального штаба. При нем выходила газета «Офицерская жизнь», взгляды которой на тактические и оперативные вопросы военного дела не совпадали с «Русским инвалидом»[53], отличавшимся консерватизмом. Командовал войсками округа генерал-адъютант Скалон, участник русско-турецкой войны и сторонник новых методов ведения войны.

Их сто восьмидесятитысячный состав привели в боевую готовность, учения начались. Проходили они по утвержденному в Санкт-Петербурге плану, на открытой местности и в оборонительных сооружениях в течение трех недель, с условными сражениями и боевыми стрельбами. Для каждой из частей были назначены наблюдатели из Санкт-Петербурга и Варшавы.

В Брестской крепости таким наблюдателем являлся старший адъютант штаба округа полковник Николай Степанович Батюшин. Был он невысокого роста, с бородкой «а-ля муш» и с внимательными глазами. За время учений полковник познакомился со многими командирами, а за несколько дней до окончания вызвал Поспелова к себе.

Тот несколько удивился, поскольку был всего лишь младшим офицером.

Явившись в одно из служебных помещений крепости, где разместился полковник, доложился и застыл в неведении.

– Присаживайтесь, подпоручик, – сделал жест рукой расхаживавший по кабинету штабист. Сняв фуражку сел, Батюшин напротив.

– О вас хорошо отзываются комендант крепости и полковой командир, что на это скажете?

– Им виднее, – ответил Михаил.

– Каковы планы на будущее?

– Продолжать службу строевым офицером.

– А если я предложу вам несколько иную службу?

– Извините, не понял, господин полковник.

– Я руковожу в округе разведкой, надеюсь, вы представляете, что сие такое?

– В самых общих чертах, – насторожился Михаил, зная, что это тайна за семью печатями.

Далее Батюшин рассказал об основных задачах столь секретного ведомства. Поспелов кивнул – ясно.

– А что знаете о корпусе пограничной стражи? – последовал очередной вопрос.

– Он занимается охраной границы и не относится к военному ведомству.

– Совершенно верно, – чуть улыбнулся Батюшин. – А теперь слушайте внимательно. Корпус действительно состоит в ведении Министерства финансов, но является особым подразделением и в военное время поступает в наше распоряжение. Более того, помимо охраны границы занимается разведкой, замыкаясь в этом вопросе на Генеральный штаб.

«Серьезно», – подумал Михаил, но не подал виду.

– Ну так вот, – продолжил Батюшин, – я предлагаю вам службу в этом корпусе. Ответа сразу не жду. Хорошо подумайте, она ответственная и опасная. На это вам три дня.

– Разрешите идти?

– Да, можете быть свободны.

Три дня прошли в раздумьях. Служба в гарнизоне ему, в принципе, нравилась, но начинала тяготить рутина. Каждый день одно и то же – шагистика, уставы, дежурства да караулы. Здесь же было явно иное… Михаила всегда привлекали приключения и опасности, в душе он был в некотором роде авантюрист.

В назначенное время он явился к Батюшину, сообщив о своем согласии.

– Я в вас не ошибся, – пожал тот руку. – Завтра подадите рапорт с просьбой о переводе в Отдельный корпус пограничной стражи и направите по команде.

– На чье имя, господин полковник?

– Командующему Варшавским пограничным округом генерал-адъютанту Скалону Георгию Антоновичу.

Полкового командира подача рапорта не удивила, хотя он и сказал: «Жаль, подпоручик, весьма жаль». Офицеры же восприняли его по-разному. Николаев заявил: «Зря вы это делаете, батенька, зря. К осени стали бы поручиком, Берг поступает в академию, приняли бы у него роту». Вербицкий жалел, что теряет близкого товарища, а полковой адъютант Ляпишев за глаза назвал Поспелова выскочкой.

Через месяц пришел приказ из округа об откомандировании Поспелова в распоряжение штаба округа. Михаил простился с товарищами, заказав ужин в одной из городских рестораций, и выехал в Варшаву. На дворе стоял сентябрь, с деревьев, кружась, опадали листья.

Столица царства Польского отличалась европейской архитектурой и изысканностью. Над широкой с каменными мостами Вислой возвышался королевский замок, уходили в небо шпили кафедрального собора и лютеранской кирхи, удивляли помпезностью дворцы местной знати, различных стилей каменные «маетки»[54], а также многое другое.

Приехав с вокзала в штаб округа (он располагался во дворце), Поспелов вручил дежурному офицеру предписание. Тот позвонил по телефону и вскоре по широкому, белого мрамора лестничному пролету вниз спустился второй офицер, с аксельбантом, попросив следовать за собой. Поднялись на второй этаж, пройдя анфиладу залов, свернули в неприметный коридор.

– Вам сюда, – остановился офицер перед одной из дверей, после чего удалился.

Одернув мундир, Михаил постучал в нее костяшками пальцев и провернул бронзовую рукоятку:

– Разрешите?

– Входите, подпоручик, – поднялся из-за стола в дальнем конце просторного, с тремя окнами кабинета Батюшин. – Как добрались? – указал на стул.

– Спасибо, хорошо, – поставив между ног шашку, присел Михаил.

Полковник прошел к стоявшему в углу сейфу, открыв, извлек оттуда папку, а из нее – мелованную бумагу с имперским орлом.

– Это приказ о переводе вас в Отдельный корпус пограничной стражи и присвоении чина поручика. Держите.

Михаила прочел (охватила внутренняя радость), Батюшин же, поздравив с новым чином, сказал:

– Явитесь с приказом в Петербург к командиру корпуса генералу Свиньину Александру Дмитриевичу для прохождения дальнейшей службы. А еще, если не затруднит, навестите моего старого приятеля по Академии, полковника Покровского, и передадите ему вот это. – Достал из сейфа бандероль в глянцевой упаковке с адресом.

– Почту за честь, – вздернул подбородок Михаил.

– Ну а теперь удачи, – встав, подал руку начальник разведки. – Даст Бог, ещё свидимся.