Состав, шипя паром, втянулся на вокзал, проводники, протерев поручни, встали у вагонных дверей, пассажиры, в их числе Поспелов, спустились на перрон.

Был он в лихо заломленной фуражке, парадно-выходном мундире с золотыми погонами и при шашке, в руке кожаный чемодан. Пропустив толпу, он поставил чемодан у ног, вынул портсигар, закурил и неспешно проследовал к стоянке у вокзала. К офицеру тут же подкатила коляска, сел в нее и приказал возчику:

– В крепость!

Вокзал остался позади, открылся город Либава[39]. Он производил благоприятное впечатление: разных эпох каменные дома, в несколько этажей общественные здания, тротуары и брусчатка на улицах. По ним туда-сюда сновали прохожие, катили телеги с фаэтонами, имелось множество магазинов с лавками, всяческих мастерских и трактиров.

Миновав площадь с пятиглавым собором и летний, в багряных листьях сад, доехали до окраины, застроенной деревянными домишками, откуда открылась громада крепости, считавшейся одной из лучших в Европе. Она занимала обширную территорию (не меньше города), к главным воротам через реку тянулся мост, охраняемый двумя часовыми, рядом находилось караульное помещение.

Извозчик натянул вожжи – тпру! Михаил расплатился и, прихватив чемодан, сошел. В караулке доложился дежурному офицеру, тот проверил его бумаги и закрутил телефонную ручку.

– Докладывает прапорщик Епифанцев! На посту подпоручик Поспелов. Прибыл для прохождения службы в шестой полк. Слушаюсь! – повесил трубку на рычаг.

– Позвольте спросить, что заканчивали? – поднял на Поспелова светлые глаза.

– Тифлисское пехотное училище.

– А я Могилевскую школу прапорщиков, – встал, – Гриневич Борис Станиславович.

Протянув друг другу руки, крепко пожали, завязался разговор.

Минут через пять открылась дверь, появился стройный поручик с витым аксельбантом на плече.

– Вы Поспелов?

– Я.

– Адъютант командира полка Ляпишев Игорь Николаевич, – дернул головой. – Пройдемте со мной. А ты, – кивнул одному из подсменных солдат, – захвати чемодан поручика.

– Слушаюсь, ваше благородие!

Вышли втроем из караулки, пошагали по мосту в сторону ворот. Под его аркой стоял второй пост, вытянувшийся при подходе офицеров во фрунт. За стенами оказался просторный, серого булыжника плац, на котором маршировала рота солдат, по окружности – две длинных, красного кирпича казармы, а в дальнем конце – трехэтажный особняк со стрельчатыми окнами и растущими перед фасадом елями.

Зашли в высокий вестибюль (там тоже сидел дежурный), Ляпишев приказал солдату поставить чемодан и ждать, а сам вместе с прибывшим поднялся в приемную полкового командира. Тот сидел в своем кабинете за столом под портретом Государя Императора, просматривая какие-то документы. На вид лет пятидесяти, грузный, с окладистой бородой и орденом Святой Анны 1-й степени на шее.

Пройдя несколько шагов вперед, Михаил вытянулся и щелкнул каблуками:

– Ваше превосходительство! Подпоручик Поспелов прибыл для прохождения дальнейшей службы!

– Садитесь, подпоручик, – милостиво кивнул полковой командир, указав рукой на один из стульев (адъютант вышел, тихо прикрыв дверь). – Значит, выбрали службу у нас? Похвально, похвально, – пророкотал густым басом. – Полк учинен самим Петром Великим и отмечен в сражениях, так что состоять в нём большая честь. Примите полуроту в первом батальоне. Засим не задерживаю, Игорь Николаевич определит вас на постой, завтра на службу.

– Разрешите идти? – встал подпоручик.

– Идите.

– Слушаюсь! – вскинул к фуражке руку, четко повернулся и вышел из кабинета.

– Куда назначены? – поинтересовался адъютант.

– В первый батальон, командовать полуротой.

– Ясно, а теперь пойдемте со мной, определю вам жильё в крепости.

По дороге он рассказал, что холостые офицеры, как правило, обретаются здесь в гостинице, но могут снимать жильё в городе.

– Рекомендую здесь, условия неплохие, да и ходить туда-сюда не придется.

Гостиница оказалась за вторым арочным переходом позади штаба, в сером флигеле с черепичной крышей, дальше виднелись ещё какие-то строения. Поднявшись на крыльцо, прошли в левую часть коридора, остановились у одной из дверей. Адъютант вынул из кармана ключ, провернув в скважине:

– Милости прошу.

Комната была небольшая, в одно окно. С узкой, заправленной солдатским одеялом койкой, шкафом в углу, столом, двумя стульями и рукомойником за перегородкой.

– Обстановка, конечно, спартанская, – раздернул занавески на окне Ляпишев. – Но жить можно.

Когда, передав ключ от комнаты, он ушел, Михаил открыл чемодан и определил вещи в шкаф, туалетные принадлежности – на полку. Проверил белье на койке – оно было свежее. Затем вышел в коридор, где встретил смуглого офицера, чем-то похожего на Пушкина.

– О! Да вы никак новый жилец, – округлил тот глаза. – Прапорщик Вербицкий.

Познакомились ближе. Узнав, что Михаил прибыл из училища и назначен в первый батальон, Вербицкий весело рассмеялся:

– Так и я в нём, утром вернулся из отпуска. Как вам наша твердыня?

– Пока не ознакомился.

– Могу выступить гидом.

– С удовольствием, только запру комнату.

Когда оба вышли из гостиницы, Вербицкий сопроводил Поспелова к центру крепости, где на зеленой лужайке высился собор. Построен он был в византийском стиле с боковыми нефами, большой абсидой и величественным куполом, венчаемым георгиевским крестом.

– Оттуда наилучший обзор, – пояснил спутник, – иначе придется ходить до вечера.

Сняв фуражки, вошли в пустой гулкий зал, украшенный богатой росписью. В храме теплились свечи, а со стен смотрели лики угодников. Оба перекрестились, по узкой лестнице поднялись на колокольню, откуда открывался чудесный вид. Широкий Буг с берегами, поросшими лесом, расцвеченными первыми красками осени, а в небе с неярким солнцем – журавлиный клин.

– Ну что же, приступим, – сказал Вербицкий. – Итак, наша крепость состоит из цитадели, где мы собственно находимся, и трех защитных укреплений, протяженностью в шесть километров. Стены цитадели двухметровой толщины, в ней пятьсот казематов, рассчитанных на двенадцать тысяч человек. Центральное укрепление находится на острове, образованном Бугом и двумя рукавами его притока Мухавца, – показал пальцем.

– С этим островом, – продолжил, – подъёмными мостами связаны три искусственных острова, образованные Мухавцом и рвами. На них находятся укрепления: Северное – с четырьмя куртинами и вынесенными равелинами, Западное – с вынесенными люнетами и Южное – с аналогичными люнетами. Кроме того, как видите, фортеция обнесена десятиметровым земляным валом с встроенными казематами.

– Получается, кроме нашего полка здесь имеются и другие? – внимательно выслушал Поспелов.

– Да, ещё четыре. В случае мобилизации они разворачиваются в пехотную дивизию.

В это времени со стороны штаба мелодично просигналил рожок.

– в унисон пропел Вербицкий, и молодые офицеры рассмеялись.

– Ну что, – сказал он, – пора подкрепиться. Кормимся мы в офицерском собрании, но можно брать обеды домой. Кстати, когда будете присматривать денщика, рекомендую хохла. Они домовитые.

– Учту, – ответил Поспелов, и оба начали спускаться.

Со следующего утра началась служба. Батальонный командир подполковник Николаев представил новичка офицерам, и тот принял полуроту. В ней было два взвода по сорок человек во главе с унтер-офицерами и отделенными.

Начались строевые занятия на плацу: отрабатывали строевой шаг, повороты на месте и в движении. Фельдфебель его подразделения Галич зычно отдавал команды, подпоручик шел рядом, не вмешиваясь.

Спустя два часа, после короткого перерыва перешли к гимнастике. Выполняли упражнения на брусьях, подтягивались на перекладине и лазали по канату. У одних получалось лучше, у других не вполне.

– Всем смотреть как надо! – расстегнул подпоручик портупею с шашкой, передал её Галичу и шагнул к брусьям. Встав между перекладинами, подпрыгнул, обхватив жерди ладонями, сделав широкий мах, выполнил стойку на предплечьях и соскок. Перешел к турнику. Подтянулся два десятка раз, в завершении расставил ноги и поднялся на руках вверх по канату.

– Уразумели, сучьи дети? – пророкотал Галич, возвращая офицеру шашку.

– Оставить фельдфебель! Не сметь оскорблять.

– Виноват, ваше благородие, – побагровел тот щеками.

После обеда занятия продолжились в казарме, где изучали устав. Рядовые сидели группами на скамейках, перед ними взводные.

– Что есть часовой? Маркин, отвечай, – ткнул пальцем старший унтер-офицер Духно в ближнего.

– Часовой есть лицо неприкосновенное, – рядовой вскакивает со скамьи.

– Почему?

– До него нихто не может прикоснуться.

– А еще?

Маркин морщит лоб и закатывает глаза, не знает.

– Садись, дурак. Что есть часовой? – тычет во второго.

– Часовой есть солдат, поставленный на пост с оружием в руках, – встав, четко рапортует тот.

– Для чего?

– Штоб не спал, не курил и отдавал честь господам проходящим офицерам.

– Молодец, Иванков, садись. А ты вникай! – грозно косится на Маркина.

За неделю Поспелов познакомился со всеми офицерами роты и начал различать лица своих солдат. А еще подобрал денщика, но советом Вербицкого не воспользовался. Им стал солдат третьего года службы по фамилии Чиж, родом из его мест, в прошлом студент духовной семинарии.

В первое же воскресенье Михаил отправился в город, оказавшийся значительнее больше, чем показалось на первый взгляд. Помимо православного собора в нем имелись костел с синагогой, всевозможные казенные учреждения, пансион благородных девиц, две гимназии, а еще театр с общественной библиотекой. Наличествовали и промышленность с торговлей: пять табачных фабрик, несколько свечных и пивных заводов, швейные, сапожные и красильные мастерские. На оживленных улицах слышался русский, еврейский и иногда польский говор…

Незаметно пролетел первый год службы, Поспелов стал настоящим офицером. Как и другие, он активно занимался муштрой солдат, выезжал на учения, а в свободное время предавался развлечениям. Таковыми являлись вечера в офицерском собрании, где регулярно устраивались танцы с гарнизонными дамами и их дочерями, посещение ресторанов в городе и игра в карты.

Впрочем, Поспелов особо не шиковал. Денежное содержание подпоручика составляло пятьдесят пять рублей, не считая квартирных. Зная об этом, отец продолжал помогать деньгами, но их хватало в обрез.

За это время Михаил сдружился с Вербицким и еще несколькими субалтерн-офицерами[40] _{и при}шелся по душе батальонному командиру. Подполковник Николаев Иван Ильич выслужился из кантонистов[41], был строг с подчиненными офицерами и благоволил солдатам. В отличие от других трех, у него в батальоне отсутствовал мордобой, нижние чины в полной норме получали все виды довольствия, выглядели подтянуто и аккуратно. Как результат, батальон считался лучшим в полку, что не раз отмечалось командованием.

Был Николаев среднего роста, сухощав, детей не имел, проживал с супругой в городе, в собственном доме. Нередко приглашал офицеров к себе отобедать, угощал отменной мадерой, рассказывал о старине.

– Раньше как было? – рассказывал Николаев, блестя глазами. – Наловят воинские команды в еврейских местечках ребятишек, которые покрепче, и рассылают в фурах по учебным полкам, при которых состояли школы кантонистов. Там окрестят и дадут имя с фамилией, как, например, у меня. Воспитывали жестко и получали особых людей, не признававших ничего кроме службы и дисциплины. Девиз был аракчеевский[42]: из десятка девять убей, а десятого представь. И выдерживали такое воспитание только люди выносливости необыкновенной. Но теперь другое время и солдат, он тоже человек, это понимать надо. Так что уважайте и цените его, господа.

Офицеры слушали и соглашались. А когда, откланявшись, возвращались в часть, смеялись, мол, чудит старик. Солдат всего лишь бессловесная скотина. Михаил же думал, как и батальонный командир, так воспитал отец и понял сам, но в споры не вступал. Это было бесполезно.

Со своими подчиненными в общении Поспелов был строг, однако рукоприкладства не допускал, что запрещал и своим унтер-офицерам. Всех нижних чинов знал по фамилиям и по мере сил входил в их нужды, а когда узнал, что у одного из солдат сгорела в деревне изба и семья осталась без крова, выделил тому двадцать пять рублей из своего содержания.

Следующей весной прошел смотр войск гарнизона, проводившийся комендантом крепости, генералом от инфантерии[43] Лазаревым. Украшенный многочисленными наградами, на белом жеребце и в сопровождении штаба, он объезжал выстроенные полки, стоявшие под развернутыми знаменами. По мере приближения те брали на караул, в небо неслось раскатистое «ура». Далее под звуки гарнизонного оркестра состоялось прохождение торжественным маршем, выполнение перестроений и прочих экзерциций[44], определенных военным уставом.

По результатам смотра полк, в котором служил Поспелов, признали лучшим, их роту отметили в приказе, а генерал пожелал отобедать с офицерами. В их число попал и Михаил.

– А скажите мне, Сампсоний Георгиевич, – разрезая ножом пулярку, обратился к полковнику Аленичу комендант. – Кто у вас в первой роте лучший строевик?

– То, Петр Степанович, лучше знает батальонный командир.

– Так кто? – Перевел глаза на Николаева.

– Субалтерн-офицер Поспелов, господин генерал.

– Где он?

– Поручик Поспелов!

– Я! – вскочил тот со своего места в конце стола, щелкнув каблуками.

– Благодарю за службу, – благосклонно кивнул Лазарев.

– Рад стараться, ваше превосходительство!

Когда обед закончился и все стали расходиться, к подпоручику подошел батальонный адъютант Розанов, хлопнул по плечу:

– Везёт же тебе, Мишель. Служишь всего год и уже благодарность от генерала.

– Да ладно тебе, – покраснел тот, хотя было приятно.

Все это время Михаил состоял в переписке с родителями, а еще получил письмо от Волкова. Тот сообщал, что служит в Семеновском лейб-гвардейском полку в Санкт-Петербурге, служба идет нормально, приглашал в гости, обещая показать Царское Село и Эрмитаж. От Званбы вестей пока не было.

Поскольку находясь на западных границах России, крепость считалась стратегической, туда в первую очередь направлялось новое вооружение. Винтовки Бердана[45] ушли в прошлое, на смену пришли отечественные, системы Мосина, а в начале лета поступили тридцать британских пулеметов «Максим». Они успешно использовались в англо-бурской войне и считались мощным оружием.

В полках стали формироваться пулеметные команды, и Поспелов был назначен в своем командиром нового подразделения. Другие офицеры это восприняли нормально, поскольку он был меткий стрелок, попадал из винтовки на пари в высоко подброшенный пятак. Разумеется, сыграла роль и благодарность генерала.

На вооружении команды состояли пять «Максимов» на колесных лафетах, каждый обслуживался расчетом из семи нижних чинов при двух ездовых под командованием унтер-офицера. Первые же стрельбы поразили Михаила – пулемет давал шестьсот выстрелов в минуту, бил на две тысячи семьсот метров и разносил деревянные мишени в щепы.

– Чертова машина, – оценили унтера. – Это ж сколько народу может положить? Уму непостижимо.

Старшие офицеры тоже удивлялись, по-разному оценивая новое оружие. Одни, более молодые, считали, что это переворот в военном деле, другие, наоборот, осуждали. А ветеран полка Николаев пробурчал:

– Эка придумали англикашки. Нет, чтоб почестному, как в старые времена. Им бы побольше убить да ограбить.

И в сердцах крепко выругался.

Пулемет, как и полагалось, Михаил освоил первым, занялся обучением подчиненных. Спустя пару месяцев расчеты действовали слажено и четко, командование осталось довольным.