Журавлев на ходу спрыгнул с подножки автобуса, придерживая рукой планшет, размашисто зашагал в сторону трехэтажного здания из красного кирпича. До войны там размещалась школа, теперь находился госпиталь.

Полчаса назад они с Федоровым покинули облздравотдел, имея на руках списки лечебных учреждений. Журавлев с Федоровым договорились полюбовно: Васек едет на автобусе с Заболотновым отрабатывать отдаленные учреждения, а Журавлев своим ходом отправляется проверять ближние, которые в основном были сосредоточены в центре.

На город пали сизые сумерки, горели редкие фонари на столбах. Тусклого их света хватало лишь на то, чтобы осветить вокруг себя небольшой участок серого, в многочисленных ямах и выбоинах, старого, довоенного асфальта. Там, куда свет не доходил, сумерки постепенно сгущались, и вскоре уже стоял густой мрак, в котором что-либо разглядеть было затруднительно, а то и просто невозможно.

Журавлев вышел к площади Ленина, где в окружении цветников и гранитных скамеек высилась монументальная фигура основателя советского социалистического государства. Здесь хотя и горели сразу четыре фонаря, но и они со своими обязанностями также не справлялись: простертую вдоль улицы Интернациональной в сторону железнодорожного вокзала гранитную руку и лобастую голову Владимира Ильича скрывала темнота.

У подножия величественного памятника Журавлев невольно почувствовал себя ничего не значащим пигмеем. Придерживая фуражку, он запрокинул голову, вглядываясь в знакомые очертания скульптуры. Человечище! Над головой Ленина, в бесконечном и холодном небесном пространстве, сияла далекая звезда. Она периодически вспыхивала алым неземным светом, словно подмигивала, маня к себе, где свободно и просторно и нет насущных забот, а главное, нет мерзких людишек, способных ради собственного удовольствия пойти на самые жестокие преступления, как это бывает на грешной земле, где только что закончилась самая кровавая в истории человечества война.

«Ничего, у нас тоже со временем жизнь наладится, — сказал себе Журавлев, смаргивая выступившую от напряжения слезливую муть, стараясь лучше разглядеть таинственную звезду. — Пройдет этак лет пять-десять, искореним эту проклятую нечисть, которая мешает законопослушным людям жить, вот тогда и наступит небесный рай на земле. Не будет ни убийц, ни воров, ни других плохих людей, останутся одни хорошие люди. И вырастут такие Савки да Кольчи, станут большими учеными, а может, и военачальниками. Одним словом, полезными для своей советской страны людьми. Победили же мы под чутким руководством верного ученика Ленина товарища Сталина фашистских захватчиков, справимся и с этими… которые не желают жить по справедливости».

Тут Журавлев некстати вспомнил, как на недавнем политзанятии приезжий лектор из Москвы рассказывал им о том, что гораздо опаснее явного внешнего врага внутренний, который, затаившись, только и ждет, когда можно спихнуть советскую власть и снова восстановить капиталистический строй.

«Да нет, не может такого быть, чтобы наш народ дал себя облапошить, — уверенно подытожил Журавлев. — Таких деятелей он сразу раскусит и к ногтю прижмет».

С такими обнадеживающими мыслями он и добрался до госпиталя. Уличная дверь была настежь распахнута. Лампочка над входом горела вполнакала, освещая скупым желтым светом дверной проем и небольшую часть лестницы за ним. Возле подъезда, привалившись спинами к прохладным кирпичам, курили молоденькая медсестра и одетый в полосатую пижаму парень с правой рукой на перевязи. Они о чем-то негромко разговаривали, слышался сдавленный смех девушки и легкое покашливание парня. Над ними, колеблясь, висело белесое облако папиросного дыма.

Поздоровавшись, Журавлев спросил, обращаясь к медсестре:

— Кто-нибудь из начальства есть на месте?

Девушка с интересом окинула явившегося на ночь глядя милиционера своими большими ласковыми глазами. У нее было симпатичное личико с пухлыми щечками. Кокетливо заправляя мягкими движениями полной руки выбившийся светлый локон под косынку, она ответила грудным голосом:

— Зоя Ивановна, старшая медсестра. У нее кабинет на втором этаже. Там табличка на дверях.

Журавлев не успел войти в подъезд, как услышал за своей спиной девичий приглушенный смех и сдержанный смешок раненого бойца. «Неужели надо мной? Или просто смешинка в рот попала?» — сокрушенно подумал Илья и, хмыкнув, легко взбежал по ступенькам на второй этаж.

Зою Ивановну он разыскал в пятой палате, где лежали тяжелораненые солдаты. Остро пахло камфарой, формалином, фенолом, другими лекарствами. Высокая женщина сидела на кровати у совсем юного бойца, чье лицо было туго замотано бинтами. Сквозь марлевую повязку проступало розовое пятно крови. Женщина держала его за руку и что-то внушительно, но ласково говорила, поглаживая другой ладонью его по-девичьи бледную с голубыми прожилками кисть.

— … образуется, милок, — расслышал он, пробравшись к ней между тесно стоявшими кроватями. Старшая медсестра была в военной форме с наспех накинутым на плечи халатом.

Осторожно тронув ее плечо, Илья негромко произнес:

— Товарищ старший лейтенант медицинской службы, нам бы поговорить с вами. Всего лишь минутку уделите мне… Я в коридоре подожду…

Женщина кивнула, и Журавлев покинул палату. Ждать ему пришлось недолго. Он даже не успел толком оглядеться. По коридорам, словно серые тени, перемещались увечные люди: они хромали, подсобляя себе тростью, прыгали на одной ноге, опираясь на костыли, безногих везли на инвалидных колясках, другие просто бесцельно бродили, не находя себе места от невыносимой боли. Были и такие, кто медленно передвигался на ощупь вдоль стены…

Журавлев непроизвольно вздрогнул, когда его локтя неожиданно коснулась рука старшей медсестры. Рука у нее оказалась не по-женски крепкой, да и сама она ростом была едва ли не вровень с Ильей. Была она намного старше его, глубокие морщины перерезали вдоль ее высокий загорелый лоб, а мелкие, похожие на меха от гармошки складки собрались вокруг ее жестко сжатых бесцветных губ.

— Что вы хотели? — спросила она хриплым прокуренным голосом, глядя в его глаза своими серыми в рыжую крапинку зрачками.

Было заметно, что старшая медсестра в бытность своей нелегкой профессии за войну повидала многое, успела настрадаться душой. От этого глаза ее имели взгляд колючий, прожигающий насквозь.

— Так что же вы хотели? — повторила она.

И Журавлев неожиданно для себя как-то суетливо вынул из планшета фотографию, показал ей.

— Вам эта женщина знакома?

— А что, должна? — спросила с холодком старшая медсестра, беря из его рук карточку.

— Могла работать у вас.

Несколько секунд женщина внимательно всматривалась в искаженное мучениями лицо покойницы, потом отрицательно качнула коротко стриженной головой.

— Нет, впервые вижу.

— Вы не торопитесь, — посоветовал оперативник. — Получше поглядите.

— Я своих сотрудников всех помню, — уверенно ответила старшая медсестра. — Поэтому напрасно свое и мое время не тратьте. До свидания.

Она круто развернулась и опять скрылась в палате. Журавлев уже догадался, что парень с забинтованным лицом, на чьей кровати он застал старшую медсестру, навсегда ослеп и, не в силах смириться с новым своим состоянием, хотел покончить с собой.

Проникнувшись невольным уважением к старшему лейтенанту медицинской службы, Илья подумал: «Крепкая женщина! Пускай у нее получится отговорить парня от необдуманного поступка. Жизнь одна. А его небось родители ждут, любимая девушка. Если по-настоящему любит, все у него в жизни сложится хорошо».

Журавлев вышел на улицу. Целовавшиеся у подъезда медсестра и раненый боец отпрянули друг от друга. Девушка торопливо вытерла губы ладонью, стеснительный румянец опалил ее щеки. Пряча глаза, она низко опустила голову и растерянно спросила:

— Нашли… Зою Ивановну?

— Нашел, — весело ответил Журавлев. — Спасибо.

— Не за что.

Уже отойдя на пару десятков шагов, Илья не утерпел и оглянулся: влюбленные опять целовались. Он одобрительно качнул головой, невольно проникнувшись белой завистью к расторопному пареньку, и ускорил шаги. С его лица не сходила добродушная улыбка.

С реки Цны тянуло холодком, пресным запахом воды. Собравшись было закурить Журавлев сразу же и передумал. Подставляя распаренное лицо под свежие струи легкого ветерка, полной грудью вдыхая ночной воздух, стараясь быстрее отделаться от удушливого запаха госпиталя, которым, как ему казалось, он успел пропитаться за то короткое время, пока находился внутри, Илья свернул по направлению к другому госпиталю, расположенному километрах в двух.

За четыре часа оперативник успел обойти практически все лечебные учреждения в заданном районе, все было напрасно. Где бы он ни показывал фотографию убитой для опознания, никто ее не узнавал. Люди долго и добросовестно вглядывались в лицо неизвестной женщины, отмеченное посмертной страдальческой мимикой. Ее окровавленное лицо, рваные губы и синие потеки от ушибов у них вызывали несказанную жалость и сострадание к ней, всей душой они желали оказать помощь следствию, но в конце концов отрицательно качали головой. Относились с сочувствием, и не более.

Чем меньше оставалось впереди лечебных учреждений, где еще не успел побывать Журавлев, тем быстрее таяла надежда на положительный результат. Правда, теплилась еще надежда на то, что верткий и смекалистый Васек Федоров уже смог раздобыть нужные сведения. Но если рассудить по правде, тогда за Ильей давно бы уже приехал Заболотнов, чтобы сообщить эту добрую весть.

Занятый своими мыслями, перспектива которых не радовала, а, наоборот, огорчала, вгоняла в беспросветную печаль, Журавлев не сразу услыхал приглушенный расстоянием слабый вскрик. Было похоже на то, что вскрикнула женщина, а потом ей кто-то быстро зажал рот. Илья настороженно стал на месте, навострив слух. Вскоре до него опять донесся нечленораздельный звук, но это уже было скорее похоже на коровье мычанье.

Оперативник непроизвольно подобрался, как всегда происходило с ним, когда его подстерегала близкая опасность. Бесшумно ступая на носки офицерских хромовых сапог, словно он находился на фронте в дозоре, бывший полковой разведчик, а нынче оперативный сотрудник уголовного розыска старший лейтенант милиции Илья Журавлев большими скачками понесся в ту сторону.

Выскочив из-за угла, он увидел в темноте ведущей во двор тесной арки копошащийся серый клубок. Там кто-то шумно сопел, шуршали ноги по асфальту. В какой-то момент ночную тишину резанул пронзительный женский крик о помощи и мигом оборвался на высокой ноте. А потом грубый мужской голос угрожающе произнес:

— Заткись, курва. Не то чичас твою симпотную рожу лезвием распишу.

— Падла, за руку укусила, — пожаловался другой мужской голос, и раздался звук пощечины, усиленный стенами и арочным перекрытием.

Женщина от удара упала на колени и уже потухшим голосом жалобно попросила:

— Я все отдам. Только не убивайте… мальчики… дорогие мои. У меня трое деток дома остались…

— А как насчет отжарить? — нахраписто поинтересовался еще один. Судя по его хрипоте, это был третий участник грабежа. — Булки-то у тебя ништяк.

— Стоять, милиция! — громко крикнул Журавлев, быстро приближаясь к преступникам, держа перед собой двумя руками пистолет. — Ну-ка, отпустите женщину, — грозно приказал он. — Или стреляю.

В темноте разглядеть его серую, сливающуюся с обшарпанными стенами фигуру было невозможно, и грабители в его слова не поверили. Стрелять же он не хотел. Эти люди хоть и разговаривали на блатном жаргоне и с напускной интонацией меняли свои голоса на грубые, стараясь выглядеть отпетыми урками, все ж по их ломким голосам оперативник без труда определил в них мелкую городскую шантрапу. «Смена заклятым уголовничкам подрастает», — с болью подумал он.

— Ты че, дядя, рамсы попутал? — По-блатному растягивая слова, на него двинулся невысокого роста человек с широко раскинутыми руками. — Я ведь и ножичком могу тебя почикать. За мной не заржавеет. Сдриснул. Быстро. Ну-у! — надрывно заорал он, желая жутким своим воем вынудить постороннего человека убежать сломя голову.

Очевидно, раньше столь наглое поведение сходило ему с рук, но не в этот раз. Человек, назвавшийся милиционером, продолжал неумолимо надвигаться, как моторный асфальтовый каток, и бандит заколебался.

— Атас, легавый! — внезапно взвизгнул он, обретя настоящий свой голос, разглядев на фоне далекого уличного фонаря милицейскую фуражку на голове Журавлева, когда тот ступил в узкую полоску мутного света.

Парень мгновенно развернулся, первый кинулся бежать во дворы. Через секунду за ним ломанулись его дружки. Прислушиваясь к нестройному топоту, Илья не стал их преследовать, а кинулся на помощь женщине. Она плакала навзрыд, закрыв ладонями лицо.

— Не бойтесь. Все позади, — сказал Илья как можно доброжелательнее, хотя внутри у него все кипело. — Поднимайтесь.

От перенесенного ужаса ноги у женщины подгибались, она не могла стоять. Тогда Журавлев прислонил ее к стене, заботливо поддерживая под руку. Увидев валявшуюся в ногах сумочку, впопыхах оставленную юными грабителями при бегстве, когда стало вдруг не до ее содержимого, он поднял сумочку и вложил женщине в руку.

— Держите. Думаю, здесь все в целости и сохранности.

— Спа… спасибо вам, — всхлипывая, с трудом ворочая непослушным языком, ответила насмерть перепуганная женщина. Она трясущейся рукой вынула из сумочки носовой платок, вытерла мокрые глаза, затем с шумом высморкалась в него и, скомкав дрожащими пальцами, спрятала в карман старенькой вязаной кофты. — Если бы не вы… — Голос у нее дрогнул, и горькие слезы снова побежали по щекам.

— Ну-ну… Хватит… Теперь вы в безопасности, — как умел, неловко успокаивал женщину оперативник. — Как же вы ночью-то здесь оказались? — спросил он, вытерев рукавом гимнастерки ее заплаканное лицо.

Всхлипывая и содрогаясь всем своим худосочным телом, женщина стала рассказывать:

— На работу шла… Я живу тут неподалеку… У меня сегодня ночное дежурство… Только я свернула с той улицы, как вдруг эти… неизвестно откуда появились. Пристроились за мной и идут, насвистывают… А когда поняли, что я одна-одинешенька… они и озверели. Зарезать обещали… А что я им сделаю… Ведь и зарезали бы… А этот хрипатый даже пригрозился изнасиловать… И ведь не откажешь, дети у меня. — Женщина завыла надрывным голосом, причитая, словно по покойнику. — А как же они… дорогие мои, любимые, без своей матери выживут?.. Ой, я как подумала про них, так на все была согласна-а-ая!..

— Работаете-то где? — спросил Журавлев, желая сменить неприятную для нее тему разговора.

— В госпитале.

— В госпитале — это хорошо, — оживился Илья. — Я как раз туда и направляюсь.

— Правда? — Женщина впервые открыто посмотрела на него. Вытерла ладонью покрасневший нос и неожиданно улыбнулась. — Повезло мне. Только я все равно опоздала, теперь выговор будет.

— Не волнуйтесь, я перед вашим начальством слово за вас замолвлю, — пообещал Журавлев. — Вы тут ни при чем.

— Спасибо.

Все так же продолжая опираться на его руку, женщина нерешительно сделала шаг, другой и дальше пошла уже более уверенно, хотя во всем ее теле ощущалась слабость от пережитого. Они шли неторопливой походкой, словно двое влюбленных прогуливались по ночным безлюдным улицам.

Илья незаметно косился на женщину, пытаясь разглядеть ее лицо. Но фонари здесь отсутствовали, а при слабом голубом свете далекого ущербного месяца, который поминутно закрывали плывшие с востока пепельного цвета облака, сделать это было не так-то просто. И только когда они вошли подъезд, где горела электрическая лампочка, он смог ее хорошо рассмотреть. Находясь в темноте арки, Илья представлял себе женщину в возрасте, ориентируясь по ее тусклому голосу и наличию у нее троих детей. На самом же деле женщина оказалась довольно молодой, ей не было, наверное, и тридцати пяти. Чуть грустный затуманенный взгляд прищуренных глаз с опухшими от слез синими мешками под ними, прямой, с горбинкой, узкий нос с трепетными крыльями, как будто обрезанными наискось, что придавало ее лицу восточные черты, явно выраженные скулы и маленький рот с собранными в куриную гузку губами. Алая помада стерлась и размазалась по щекам, покрасив их в неровный неестественный румянец. Однако это в глазах Журавлева ее личико нисколько не портило, как будто они уже сроднились.

— Начальство у вас где обретается? — спросил он, сдерживая невольную улыбку.

— Начальник госпиталя будет только завтра… А сейчас дежурная медсестра и старшая по отделению… Ну и само собой, санитарки… нянечки. Может, я могу чем-то помочь?.. — чуть помедлив, спросила она. — Кстати, меня Ирина зовут. — Женщина решительно протянула руку.

Журавлев бережно пожал ее хрупкую, с синими прожилками узкую кисть.

— Илья…

— Вот и познакомились, — улыбнулась Ирина и тяжко, с протяжным всхлипом вздохнула. — Все никак не могу прийти в себя, — призналась она.

Журавлев заколебался, видя ее состояние. Но профессия сыскаря обязывала, и он, молча вынув из планшета фотографию, подал ей.

— Ой! — не смогла она сдержать горестного восклицания и торопливо прикрыла раскрытый в ужасе рот ладонью, увидев знакомое, но изуродованное лицо; потом дрожащим, осекавшимся от волнения голосом негромко произнесла: — Это же Филатова Ольга Владимировна. Наша операционная медсестра. Как же так произошло?

— Убили вашу… коллегу, — глухо ответил Журавлев. — После того как изнасиловали, — не стал он кривить душой. — Можете что-то о ней рассказать? — Он осторожно, по одному разжал ее тонкие пальцы, взял фото и снова спрятал его в планшет. Оглядевшись, предложил: — Давайте присядем на кушетку.

Они прошли по коридору. Ирина обессиленно опустилась на кушетку, застеленную зеленой клеенкой. Испачканное алой помадой ее лицо покрылось смертельной бледностью, по нему пробегали судороги, а губы прыгали, как будто она специально гримасничала. Судя по состоянию, в котором женщина находилась в эту минуту, она мысленно представила себя на месте убитой гражданки Филатовой.

— Да мы как-то с ней не особо общались, — начала она тихо, с заметной заторможенностью рассказывать. — Все больше по работе. Знаю только, что муж у нее в сорок втором без вести пропал на фронте. Потом она сошлась с другим мужчиной, девочку родила. Ну и в общем-то и все. Этого мало, да?

— Знаете, где она проживала?

— Где-то в Октябрьском районе. Точного адреса не скажу. Это вам нужно к старшей по отделению обратиться, Надежде Капитоновне, у них часто дежурства совпадали, она должна знать.

— Где ее разыскать? — деловито осведомился Журавлев, окрыленный успехом, что наконец-то уголовное дело сдвинулось с мертвой точки.

Ирина вялым движением руки указала вдоль длинного, как кишка, коридора.

— А здесь, на первом этаже. По коридору пройдете, и за поворотом сразу же первая дверь и будет в ее кабинет.

Журавлев поднялся, недолго постоял, глядя сверху вниз на склоненную голову новой своей знакомой, как будто хотел что-то сказать, затем вздохнул, должно быть передумав, и торопливо зашагал в указанном направлении. Повернув за угол, он увидел длинный ряд расставленных вдоль левой стены кроватей с лежащими на них ранеными бойцами. Невольно замедлив шаги, чтобы не потревожить спящих пациентов, Илья тихо приблизился к открытой двери, заглянул внутрь.

За столом сидела пожилая женщина в белом халате, концы повязанной на ее голове косынки были туго завязаны на затылке. Хмуря чернявые брови, женщина что-то писала в журнале, шурша пером по листу. Время от времени она задумчиво покусывала кончик ручки и снова принималась писать.

— Разрешите?

Не отрывая пера от бумаги, женщина исподлобья взглянула на милиционера и кивнула. Она не спеша дописала и только тогда отложила ручку, устало откинулась на спинку стула, уронив натруженные руки на колени, и сказала:

— Я вас слушаю.

— Надежда Капитоновна вы? — спросил Журавлев.

— Совершенно верно.

Илья прошел к столу, вынул из планшета фотографию, положил ее перед старшей по отделению. Он еще ничего не успел сказать, как брови женщины изумленно взметнулись вверх, а еще через секунду ее темные глаза в окружении мелких морщинок, не мигая, уставились на оперативника. У нее заметно дрожали веки, в глазах блестели слезы.

— Вашу коллегу убили, — ответил на ее невысказанный вопрос Журавлев. — Мы расследуем это дело. Мне хотелось бы узнать все, что вам о ней известно. Абсолютно все. Говорят, что вы близко знались…

Надежда Капитоновна переместила руки на стол, сложила их перед собой, как примерный ученик, и, сочувственно поглядывая то на фотографию, то на милиционера, стала неспешно рассказывать:

— Не знались мы близко… неправда. Да и не могли в силу большой разницы в возрасте. К тому же Ольга Владимировна была женщиной скрытной, особо о себе никому не рассказывала. Не знаю, почему так? Должно быть, оттого, что жизнь у нее изначально не сложилась. Знаю о ней только то, что она сама рассказывала, когда вдруг на нее что-то находило… Трудно, наверное, все время в себе копить, вот и делилась со мной, когда уж совсем находило. Вместе мы дежурили часто, это правда. Ну что я могу рассказать о ней? С первым мужем детей они не нажили, а как началась война, то его сразу забрали на фронт. Уж не знаю, как он воевал там, только пропал он в сорок втором без вести… Сказать, что она сильно печалилась о нем, не могу. Отношения у них были, как она признавалась, натянутые. Сильно он ее ревновал… Хотя я бы не сказала, что она уж такой красавицей была… Так, симпатичная, таких много. А вот он, по ее словам, очень даже красивый… Высокий, статный… Но вот пробежала между ними черная кошка, и все тут… Одной тяжело, особенно в войну, она и приняла потом на жительство одного офицера интендантской службы. Он в тылу служил. Года три они сожительствовали, ребеночка она родила… Верунчика. А потом у нее что-то и с этим мужчиной не заладилось. Кто уж там виноват у них… не могу сказать. Вроде бы с чужой бабой его видели, а там кто знает… Видела я его, не сказать, что внешне видный человек, так… сытый… А что вы хотели — интендант. Но они вместе продолжали жить… помирились. А может, и не ругались. Влюбленные ссорятся — только тешатся… Не нами придумано. А когда, говорите, она погибла?

— Пять суток прошло. И вы что же, за то время, что гражданка Филатова на работе не появлялась, даже и не всполошились? Как же такое возможно?

— Я же говорю вам, у нее дочь была… Маленькая. А дети имеют привычку часто болеть… Поэтому к Ольге Владимировне начальник госпиталя относился снисходительно. Кто-то должен с ребенком находиться?

— А муж?

— У него своих дел полно. Да и не мужское это дело с ребенком сидеть. У всех дети болеют, терпели… Да и потом, она наверстывала пропущенные дни, сутками с работы не уходила. Поэтому никто в накладе не был… Слышала, что собирались домой к ней идти… из-за того, что долго не выходит на работу. Может, что-то серьезное случилось, может, помощь какая требуется… А оно вон какое дело… — Старшая по отделению глазами указала на фотографию, губы у нее дрогнули, она тяжко вздохнула.

— Адрес ее знаете? — поинтересовался Журавлев, тщательно записывая в блокнот откровения сердобольной женщины.

— Нет, — покачала она головой. — Чего не знаю, того не знаю. Это можно узнать у кадровика. Только он утром будет. Подождать придется. Кстати, в тот день она была с девочкой… с Верунчиком.

— С девочкой? — переспросил Журавлев, пристально вглядываясь в ее лицо, чувствуя, как необъяснимое беспокойство скользким холодным змеем вползает в его горячее сердце. — Вы точно помните? Может, она была с дочерью в другой день? Перед этим?

— Нет, в этот день. Это я очень хорошо запомнила. Потому что она тогда куда-то очень спешила, даже себе платье испачкала йодом, когда я попросила ее сделать укол раненому. Правда, там было небольшое пятнышко, но все-таки неприятно… Вам, мужчинам, этого не понять.

Надежда Капитоновна подняла глаза от фотографии и неожиданно встретилась с взволнованным взглядом оперативника, который тотчас отвел свои глаза в сторону.

— Она что… пропала? — встревоженно спросила женщина.

— Пока не знаем, — быстро ответил Журавлев, нервно крутя карандаш в пальцах. — Может, она осталась дома с отцом. По крайней мере, на это надеюсь. Я от вас позвонить могу?

— Конечно. Мне выйти?

Илья жестом показал ей оставаться на месте, торопливо набрал номер телефона отдела и, отвернувшись, прикрывая широкой ладонью черную эбонитовую трубку, тихим шепотом наскоро ввел Орлова в курс дела.

— Журавлев, дождись кадровика, разузнай адрес, а утром я за тобой заеду, — сквозь шипение, треск, другие помехи, где даже слышна была некая бравурная музыка, донесся до него глуховатый далекий голос Орлова. И связь оборвалась.

Со словами «Извините, мне работать надо» Надежда Капитоновна поднялась из-за стола, выжидательно глядя на милиционера.

— Да, конечно, — спохватился Журавлев, и, на ходу пряча блокнот в планшет, направился к выходу. — До свидания.

Выйдя из подъезда, Илья вдруг вспомнил, что давно не курил. Огонек трофейной зажигалки на миг осветил его взволнованное, покрытое бисеринками пота красное лицо. Он с жадностью сделал пару глубоких затяжек. После этого, как будто насытившись горьковатым табачным дымом, удобно облокотился одной рукой на кирпичный выступ в стене и дальше уже курил не так рьяно, наслаждаясь самим процессом курения.

На улице стояла предрассветная свежая тишина. Трава, пробившаяся в щели между цементным фундаментом здания и асфальтом, источала почему-то запах разнотравья, как всегда бывает после лугового покоса. Тяжело капала роса с листьев старых лип, росших напротив входа в каких-нибудь трех-четырех шагах. Изредка тишину нарушал один и тот же протяжный мужской стон где-то в палате, в котором слышалась невыносимая боль. И мучительную боль эту, по всему видно, причиняли не тяжелые раны, а что-то другое, более страшное, что, словно тугим обручем, стягивало сердце, бередило душу.

Услышав приближающие шаги, Журавлев повернул голову на их звук. Из подъезда вышла Ирина, одетая уже в белый халат и косынку. Она смыла с лица помаду, выглядела заметно посвежевшей. В руках молодая женщина держала алюминиевую кружку с кипятком, тоненькие струйки пара поднимались вверх.

— Я подумала, что вы, наверное, проголодались, — сказала она стеснительно. — Принесла вот… чай. А еще пирожок. — Ирина вынула из кармана халата пирожок и вместе с кружкой подала ему. — С яблочным вареньем… И чай крепкий… зверобоем и мятой заварен.

Запах пирожка разбудил в Журавлеве притупившийся голод. Он торопливо бросил окурок под ноги, тщательно растер его подошвой сапога. Ему хотелось признаться Ирине в том, что он не только чуточку проголодался, а оголодал, как хищный зверь, но вместо этого лишь сдержанно ответил:

— Спасибо.

— Да вы на кушетку присядьте, — посоветовала она доброжелательно. — Будет намного удобнее.

Журавлев послушно последовал ее совету, сел. Не показывая виду, что голоден, принялся не спеша жевать вкусный пирожок, запивая его чаем, обжигая потрескавшиеся губы. После того как Илья утолил голод, его потянуло в сон, непроизвольно смежались потяжелевшие веки.

— Да вы прилягте, — сжалилась над ним Ирина. — Я разбужу, если что.

— Так посижу, — отказался Журавлев.

Прислонившись спиной и затылком к стене, он надвинул на глаза фуражку и тотчас провалился в сон.